Большой игрок 4 - Эрли Моури

— Да, вот такой! Тебе же это нравится? — я наклонился, чтобы ее поцеловать и заглянуть в эти прекрасные, уже подернутые поволокой глаза.

— Дурак… — прошептала она.

Я снова принялся за трусики, теперь с большим старанием.

— Порвешь, Рублев! Осторожней! — Настя дернула ногами.

— Так помоги мне! — я вытащил трусики из-под ягодиц Самгиной, нырнул пальцем в ее пещерку.

Балерина громко ахнула, резко сводя бедра, и я мигом стянул трусики.

— Рублев, может у меня, на удобной кровати? — простонала она.

— Можно подумать, ты сама не хочешь этого здесь и сейчас, — мои пальцы мучили ее мокрую ложбинку, и я чувствовал, как Настя все сильнее заводится от каждого моего касания. Поначалу крошечный язычок между ее губок, едва покрытых стриженными волосками, набух. От прикосновений к нему Анастасия Тихоновна поджимала ножки и слабо постанывала.

Больше терпеть я не мог: направил крепкого бойца в ее лоно. Настя дернулась и выгнулась упругой дугой:

— А-а! Рублев! Чуть тише! — она потянулась ко мне губами. Не достала, принялась целовать руку, только что ласкавшую ее грудь.

Я вошел глубже, заполняя ее тесную норку целиком, подхватил рыжую сучку под ягодицы и начал трахать со всей мужской жадностью. Она сдавила мою шею ножками, тихо хныкала от удовольствия, выгибаясь, тихонько виляя задом. Вот же заводная стерва! И кончила Самгина первой. Взвизгнув, задергала ногами, шлепая лобком о мой. Старый стол жалобно заскрипел под ней. И как он не развалился⁈

Еще с минуту я насаживал рыжую красавицу на своего воина, сжимая ее так, что она теперь стонала вовсе не от удовольствия. Вовремя пришла мысль, что в Настю лучше не кончать. Мало ли что эта хитрая стерва выкинет потом. Выдернул член как раз в тот момент, когда был на пределе. Брызнуло знатно! Попало ей на платье, на грудь и лицо. В волосах Насти повисли мои теплые капельки точно жемчужины. Красиво!

— Рублев! Ты свихнулся⁈ Мое платье! — она рванулась, едва не слетела со стола. — Мне в нем к Дарвинскому! Ты это понимаешь! Понимаешь, как это важно! На меня зачем вылил⁈

— А куда надо, на себя что ли? — вполне резонно спросил я.

— Ой, дурак! Платок дай! Скорее! — она протянула руку, сердито глядя на меня.

Настя в гневе прекрасна! Особенно, когда задрана юбка и личико покрыто спермой. Я протянул Самгиной ее же трусики:

— Нет у меня платка. У меня теперь ничего нет. Дом же сгорел.

— Дурак! Какой дурак! — Самгина покачала головой, все-таки принимая трусики, обтираясь ими. Постепенно на ее лицо начала наползать улыбка.

— Ладно, нормально все. Скажу Тимохе, отвезет тебя домой быстро переоденешься и двинешь к своему Дарвинскому, — быстро составил я вполне рабочую схему.

— Сказала же тебе по-человечески: мне нужно быть сегодня безупречной! Я же для тебя стараюсь. Вернее, для нас! — она старательно оттирала платье.

— Настя, дорогая, я тебя люблю! И трахаешься ты хорошо! — выдал я ей вполне весомый комплимент.

— Любишь? Женись тогда! Я снова согласна, — она протянула мне трусики. — Дарю.

Вот нахрена они мне? Руки пачкать не хотелось, я не взял.

— Так женишься? — спросила Самгина, поправляя платье и снова возмутилась: — Вот же дурачок! В таком виде мне и перед Ильичом стыдно появиться!

— Настя, ты же знаешь, у меня Ольховская. Мы все это обсуждали, — напомнил я прежний разговор о наших отношениях. И добавил: — Ты только ей не говори, что мы тут с тобой это…

— Не говорить? Ты думаешь, я должна утаить перед твоей полячкой, что ты со мной сделал? — Самгина уставилась на меня широко открыв глаза.

Такого поворота я не ожидал. Настя, конечно, хитрая сука. Хитрая со школы и коварная. Но она никогда не была подлой. Ее коварство, интриги всегда имели рамки приемлемого. Да, она ушла от прежнего Рублева к барону, однако, насколько я охватил те события своим пониманием, Рублев сам виноват. Виноват в три раза больше, чем сама Настя. Если бы он не был ленивым идиотом, никуда бы она не ушла. Уже вышла бы за него замуж и успешно рулила бы им самим и «Богатеем». При своей завидной инициативе Самгина наверняка выдернула бы эту жалкую конторку из денежной ямы и подняла до уровня приличной торговой точки. Однако сейчас, что это вообще было?

— Настя, мы же с тобой об этом говорили, — начал я, сбитый с толка. — Ты обещала, что никаким образом не станешь мешать моим отношениям с Анной, — говоря это, я начал злиться. — Ты же понимаешь, Анне такое говорить нельзя!

— Успокойся Рублев. Ничего я ей не скажу — просто сыграла на твоих нервах. Интересно было посмотреть на твое лицо. Хотя они опухшее, с синяком — не слишком понятно, насколько тебя испугали мои слова. Все равно вижу, испугали. Ты, главное, сам не проболтайся, если так боишься свою Ольховскую. И правильно боишься: страшная она. Даже не так: она страшненькая, — Самгина хмыкнула, довольная своими словами и направилась вдоль стеллажа. Нашла в коробке несколько оставшихся после распродажи полотенец. — Хочешь неприятную правду? — она начала стирать пятна на платье полотенцем.

Я нехотя кивнул, да еще при этом пожал плечами. Вот не знаю, хочу или нет. Тем более если правду неприятную.

— Долго ты с ней не будешь. Да, да, Сашенька. Сам не захочешь, — обернувшись, сказала Самгина. — Потому, что у твоей Анны с головой не все в порядке, и она старше тебя. Четыре года в нашем возрасте имеют значение, если речь о том, что женщина старше. Не будешь с ней еще потому, что она полячка, баронесса с очень непонятным прошлым, в котором может быть такое, что в ужас потом придешь. И баронесса она всего лишь польская. Сам понимаешь, ее титул у нас мало чего стоит: можно лишь носик задирать — не более.

Она будто с состраданием вздохнула и продолжила:

— Так что, думаю, поиграешься ты с ней и распрощаешься, когда до тебя дойдет, что она не твоя. Саш, я тебе добра желаю. Смотри на жизнь трезвее, и тогда пребудет тебе это добро. Мне нравятся перемены, которые начали с тобой происходить. Очень, очень нравятся! Ты становишься настоящим мужчиной. Таким, о котором я прежде мечтала. Но в тебе еще много мальчишки. Хочешь добиться успеха в жизни — слушай меня, а не свою Ольховскую.

Охренеть, и это она говорила мне! Конечно, откуда ей знать, что в этом теле почти нет прежнего Рублева, а я старше и ее, и Ольховской. Но, с другой стороны,