Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Впрочем, отступать было поздно. Не разворачиваться же прямо на пороге и топать обратно на мороз! Пришлось взять себя в руки, натянуть на физиономию самую приветливую улыбку и тепло поздороваться с потенциальной будущей тёщей.

— Алексей, здравствуй! Ну наконец-то! — встретила меня Танина мама так радушно, словно я был не просто парнем её дочери, а дорогим гостем, которого здесь ждали каждый день. — Проходи, проходи!

И прежде чем я успел толком опомниться, меня уже препроводили на кухню и усадили за стол. Отказываться было глупо, да и, если честно, от горячего чая после прогулки на морозе я бы сейчас не отказался. Да и окоченевшие ноги требовали тепла.

В результате мне пришлось в третий раз за сегодняшний день рассказывать, как я провёл неделю в «Барвихе». Заодно поведал и о выступлениях перед санаторной публикой. Скрывать было нечего, да и история, если разобраться, вышла довольно занятная.

Танькина мать слушала с неподдельным интересом, время от времени задавая уточняющие вопросы. Я спокойно отвечал и понемногу оттаивал.

В какой-то момент Танька зачем-то ушла к себе в комнату, и её мать тут же заговорщически придвинулась ко мне, понизив голос до шёпота:

— Лёшка, скажу тебе по секрету: моя девочка после знакомства с тобой тоже гитарой заинтересовалась. У подруги выпросила и теперь у себя в комнате что-то там пытается играть.

Я чуть не поперхнулся чаем. Вот это новости! Коровкина, значит, решила приобщиться к высокому искусству? Интересненько…

А ведь это можно было бы использовать и для нашего музыкального коллектива. Почему бы со временем не привлечь туда и Таньку? Правда, в качестве кого — пока совершенно непонятно. На гитаре она, судя по всему, ещё толком играть не умеет, а брать человека в ансамбль исключительно за красивые глаза было бы с моей стороны неправильно. Хотя глаза у моей принцессы, конечно, замечательные. Тут не поспоришь.

Но если она захочет петь, тут уж я точно что-нибудь придумаю. В моей голове имелся такой неисчерпаемый запас шлягеров, что подходящий материал для Коровкиной я наверняка нашёл бы. Главное, чтобы сама она была не против.

И тут меня посетила ещё одна мысль, куда менее романтическая, зато куда более практичная. Пожалуй, пора всерьёз задуматься о том, как официально оформить права на все песни, которые я собирался привнести в репертуар нашего ансамбля.

Одно дело — напевать красивые мелодии для собственного удовольствия, и совсем другое — представлять их на суд всей страны. А тут уже без бумажек, похоже, не обойтись. Советская бюрократия — штука серьёзная, и шутить с ней я бы не советовал даже самому себе. А ведь если какой-нибудь хитрый дядя из Союза композиторов решит прибрать к рукам мои «шлягеры», хрен я потом что докажу.

Спустя несколько минут на кухню вернулась Татьяна. Её мама, словно только этого и ждала, заговорщически улыбнулась и всплеснула руками:

— Дочка, а принеси‑ка Лёше гитару! Раз уж он перед такой солидной публикой выступал, пускай и нам что‑нибудь исполнит. А то все вокруг его слушают, кроме нас с тобой!

Пока Танька ходила за инструментом, я решил немного подкрепиться: выудил из хрустальной вазочки мятный пряник, целиком сунул его в рот и с удовольствием запил остатками чая.

И вот тут в моей голове родилась отличная идея. Гитара — это, конечно, хорошо, но мне вдруг захотелось послушать, как поёт сама Татьяна. Я ведь до сих пор ни разу не слышал её голоса в музыкальном плане!

Когда она вернулась и протянула мне видавшую виды шестиструнку, я быстро подкрутил колки, проверяя строй, и хитро прищурился:

— Слушай, Тань, а хочешь, я тебе песню подарю? Стопроцентный шлягер, отвечаю! Называется «Когда цвели сады». Запоминай мотив, и слова сразу записывай.

Я взял нежный аккорд и негромко запел, перебирая струны.

Песню, которую в моём родном двадцать первом веке слышал, наверное, каждый, великая Анна Герман запишет на студии только в 1977 году:

'Один раз в год сады цветут,

Весну любви один раз ждут.

Всего один лишь только раз

Цветут сады в душе у нас'

Танька сначала растерялась, но быстро схватила карандаш и принялась старательно записывать строчки в толстой тетради в клеточку. Закончив петь, я сделал небольшой проигрыш и кивнул ей: мол, давай, теперь твоя очередь.

Что я могу сказать по итогам этого музыкального эксперимента? Пела моя принцесса, честно говоря, не очень. До Анны Герман ей было ой как далеко, но для домашних посиделок в компании друзей — вполне прилично. А главное — чертовски мило! Слух у девчонки имелся, а остальное при должном усердии можно было подтянуть.

Ближе к вечеру, когда чайник на плите закипел уже по третьему кругу, я исполнил для них ещё несколько песен из своего барвихинского репертуара.

Будущая тёща осталась в полном восторге. А затем я тепло попрощался с ними, а с Танькой — ещё раз на лестничной клетке: закрепил всё это дело долгим поцелуем и наконец отправился домой.

Думаете, на этом мои приключения закончились? Как бы не так!

В коридоре меня встретили вернувшиеся с работы мама и отец. Ну и Ирка, куда же без неё! И вы не поверите: меня заставили пересказывать всю историю про «Барвиху» в четвёртый, чёрт побери, раз за этот день! Если честно, от повторения одного и того же меня уже откровенно тошнило.

Только после плотного ужина, когда домашние наконец угомонились и разошлись по своим комнатам, я смог вздохнуть свободно. Забрав телефон из прихожей, я вытянул длинный провод к себе в комнату и плотно прикрыл дверь.

Усевшись на кровать, я взял трубку и принялся набирать номер Фёдора Павловича Сороки. Часы как раз показывали начало девятого — самое время, чтобы застать его дома.

Трубку на той стороне сняли не сразу, но, когда Фёдор Павлович услышал меня, его серьёзный тон сразу изменился:

— Ой, Лёшка! Привет, дорогой! Ну как ты там? Оклемался? — поинтересовался он.

— Пока вроде дышу, Фёдор Павлович, — ответил я, прижав трубку плотнее к уху.

Он рассмеялся:

— Ну вот и отлично.

Потом мы ещё немного поговорили о разных мелочах. Я заверил Фёдора Павловича, что со здоровьем у меня сейчас полный порядок. Само собой, упомянул и о том, что передать его пламенный привет шеф‑повару санаторной столовой не забыл. От этих слов дядя