Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Я посмотрела на мутную плёнку в своей чашечке, потом перевела взгляд на его посуду.

— По столичному свадебному обычаю, Канэмити-сан, — сказала я и взяла свою чашечку двумя пальцами за донышко, — сперва тёща и зять меняются чашами в знак того, что отныне у них один очаг и одна судьба. А я для своей Бай Лин теперь мамочка…

Я протянула свою чашечку через сдвинутые столики прямо к его руке:

— Прошу. Вашу — мне, мою — вам.

Пальцы наместника на белом фарфоре побелели. Невыбеленная полоска кожи у корней его волос снова стала серой; под левым глазом мелко дёрнулось нижнее веко. Он опустил взгляд на протянутую чашечку с потемневшим серебряным ободком, потом скосил глаза к дверному проёму, где за перегородкой темнели силуэты двух воинов.

— В нашей провинции другой обычай, — сказал он. Голос у него сел. — Каждый пьёт из своей. Меняться чашами до осеннего праздника — дурная примета.

— А я человек столичный и деревенских примет не боюсь, — я подалась вперёд, придвигая свою чашечку вплотную к его запястью, а левой рукой взялась за край его чаши. — Или вы брезгуете принять чашу из моих рук? — уже надавливаю я голосом.

— Сенсей?

— Погоди, Бай Лин, пусть сперва сам выпьет того, что другим наливает…

Глава

Время вокруг нас словно бы густеет и замедляется. Я отчётливо вижу крупную, мутную от свинцовых белил каплю пота, которая срывается с виска господина наместника Фудзивара-но Канэмити, медленно ползёт вниз по дряблой щеке и застревает в складке у кривящегося рта.

Пальцы его на белом фарфоре мелко вздрагивают — и он резко отдёргивает руку назад. Моя чашечка ударяется о край его посуды, опрокидывается и катится по чёрному лаку столешницы. Мутное, густое вино выплёскивается на полированное дерево и стекает на тростниковую циновку. Там, где капли касаются сухой соломы, поднимается тонкий сизый парок, а в нос бьёт тяжёлый, тошнотворный дух давленой миндальной косточки, болотной травы и жжёного рога.

В павильоне становится так тихо, что слышно, как за южной верандой с листа азалии срывается дождевая капля и звонко шлёпает по мокрому плоскому камню.

Я не смотрю на разлитый яд — я слушаю дом.

Позади меня, за глухой бумажной перегородкой, едва слышно скрипят слои бамбука, схваченные вместе рыбьим клеем, страшные луки-юми издают звук даже если только наложить стрелу на тетиву, там лучники. Двое. Они не видят меня сквозь белую бумагу-васи, но им и не нужно: они слышали мой голос, они до последнего цуна знают разметку хозяйского павильона, и их натаскивали бить на звук прямо сквозь тонкие рамы. Справа и слева, в полутёмных боковых переходах, тоже затаились люди — но оттуда не доносится сухого поскрипывания бамбуковых плеч лука. Оттуда — совсем другой звук: тихий, маслянистый шелест, с которым полированная сталь выходит из деревянных ножен, и мягкое переступание подошв по доскам. Скрип выдает их.

Маски сброшены. Никто и не собирался выпускать нас за ворота живыми, а бамбуковый тубус с моим признанием в измене, который три минуты назад унёс широкоплечий Сабуро, нужен наместнику вовсе не для долгого шантажа. Он нужен, чтобы завтра утром предъявить ревизорам из столицы моё остывшее тело и развести руками: вот, мол, бумага с её собственной родовой печатью и отпечатком пальца, изменница пыталась склонить меня к мятежу против трона Хризантем, а когда наместник Фудзивара-но Канэмити решительно отказал этой наглой предательнице, та — бросилась с кинжалом и погибла в схватке со стражей.

Конечно же, он слышал «Песнь о Кровавой Полуночи» — но то ведь песнь, ярмарочная небылица под бренчание бивы. В песне Синигами Мибодзин статная как горная сосна, гибкая как молодой тростник, прекрасная и холодная словно осенняя луна и безжалостная как сам бог войны Хатиман. А та женщина, что сидит сейчас напротив него за низеньким столиком в походной одежде, — ничуть не похожа на грозную героиню столичных баллад. Уж я-то знаю, что с виду ничем особенным не выделяюсь: невысокая, худенькая, вовсе не писаная красавица, а если приглядеться при дневном свете, то на переносице и вовсе можно заметить россыпь мелких рыжих веснушек. Вот наместник и решил, что людская молва да придворные льстецы всё переврали вдесятеро — тем более что про лесных оборванцев в его уезде тоже в чайных всякие страсти поют.

— Бай Лин, передай-ка мне мой свёрток, — говорю я ровным, почти скучающим голосом, не сводя взгляда с побелевших глаз хозяина дома. — Возможно, это поможет переубедить господина наместника.

— Хай, сенсей.

Позади меня раздаётся мягкое движение, шуршит разворачиваемое промасленное полотно, пахнет льняным маслом и старым сукном — и вот передо мной, прямо поверх лужицы отравленного сакэ, на лаковый столик ложится моё Изделие Номер Два. Матово чернеют спаянные воронёные стволы, тускло лоснится потёртый приклад из тёмного орехового дерева с мелкой насечкой на шейке — вещь чужая этому веку, невозможная, немыслимая в этой эпохе, но оттого не менее настоящая.

Краем уха отмечаю, что за бумажной стеной всё ещё не слышно натужного скрипа натягиваемой тетивы — ждут команды хозяина. Значит, у меня есть ещё несколько ударов сердца.

— Что это ещё за железяка? — хмурится Канэмити, с брезгливым недоумением косясь на двустволку. Для него это не оружие — так, какая-то диковинная заморская клюка или курительная трубка с континента.

— Знаете ли вы, Канэмити-доно, какая надпись красовалась на стволах артиллерийских орудий в Европе? Хотя, наверное, правильнее будет сказать — только будет красоваться через полтысячи лет?

Я большим пальцем отжимаю тугую верхнюю защёлку, и стволы с мягким, смазанным щелчком переламываются вниз, открывая срез казенника. Достаю из кожаного подсумка, который Бай Лин предусмотрительно придвинула мне под локоть, два тяжёлых, холодных латунных цилиндра с тусклыми, залитыми воском кружками пыжей и загоняю их в патронники. Гильзы входят плотно, выталкивая впереди себя воздух через стволы — тумс, тумс.

Щёлк — я поднимаю стволы, запирая замок.

Наместник следит за моими руками с кривой, снисходительной усмешкой человека, который уже выиграл партию. Всё верно: в этом мире ещё не знают, что прав тот, у кого ружьё, и что винтовка — это праздник, который всегда с тобой.

— Какая надпись красовалась на чём, простите? — приподнимает он подведённую сажей бровь и медленно поднимается с подушки,