Небо наизнанку - Алексей Снегов

— Добро.

Они помолчали. В землянке было тепло, керосиновая лампа чадила, и Скиф вдруг подумал: вот так, шаг за шагом, они и победят. Не одним героическим броском, а тысячами таких дней, наполненных рутиной: учебные вылеты, ремонт машин, сводки, карты, разговоры в землянках.

Где-то далеко, в Серпухове, Лида сейчас, наверное, перевязывала раненых. Куронен вёл занятия по тактике. Надя и Леночка ждали писем. А здесь, под Гжатском, полк готовился к новому бою.

Война продолжалась. Но теперь они знали: победа будет за ними. Потому что они умели не только воевать — они умели работать вместе.

Глава 36. Март

В марте снег начинает таять, и вместе с ним тает надежда на скорый конец войны. Но мы всё равно идём вперёд.

Март пришёл неожиданно.

Ещё вчера мело так, что техники в трёх шагах ничего не видели, а сегодня с крыш закапало, и на взлётной полосе появились первые проталины. Снег оседал, становился серым, ноздреватым, и под ним проступала прошлогодняя трава — жухлая, примятая, но живая. Пахло весной. Тем самым, ни с чем не сравнимым запахом талой воды, сырой земли и чего-то ещё — может быть, надежды.

Скиф стоял у своего «Ишачка» и смотрел, как Соколов с Дроновым отскребают грязь с плоскостей. Техник, заметив его взгляд, выпрямился и сказал, не оборачиваясь:

— Чуете, товарищ майор? Весна.

— Чую.

— А я уж думал — не доживу. Думал, так и замёрзну тут, под Гжатском.

— Дожил.

— Дожил, — согласился Соколов. — Теперь бы ещё до лета дотянуть.

Скиф ничего не ответил. Он смотрел, как над лесом поднимается солнце — уже не тусклое, зимнее, а яркое, почти ослепительное. Война продолжалась, но что-то в воздухе изменилось. Может быть, впервые за долгие месяцы он почувствовал: перелом уже позади. Самое страшное — отступления, окружения, паника первых дней — осталось там, в сорок первом. Теперь они наступали. И хотя до конца было ещё далеко, направление уже не вызывало сомнений.

— Товарищ майор! — окликнул его знакомый голос.

Он обернулся. К нему шла Соловьёва — в своей неизменной ушанке, с полевой сумкой через плечо. Вид у неё был озабоченный.

— Что случилось, ефрейтор?

— Связь с разведкой прервалась. Кабель, похоже, опять перебило. Я хочу сходить проверить.

— Опять сама?

— А кто? Монтёр до сих пор в госпитале, а я уже знаю, где обычно рвётся.

Скиф вздохнул. Спорить с ней было бесполезно — он убедился в этом ещё в январе.

— Далеко?

— У развилки, где старая берёза. Там вчера снаряд лег — могло осколками.

— Я с вами.

— Зачем? Я сама справлюсь.

— Я знаю, что справитесь. Просто пройдусь.

Они зашагали через лётное поле. Под ногами хлюпала грязь, смешанная со снегом. Где-то вдалеке гудели моторы — эскадрилья Рябова уходила на очередное задание. Скиф проводил их взглядом и подумал: пятнадцать машин. Утром было шестнадцать — одну не успели подготовить.

— Ефрейтор, — сказал он, когда они отошли подальше от стоянок. — Можно вопрос?

— Можно.

— Почему вы здесь?

— Вы уже спрашивали, товарищ майор. В декабре, когда я только прибыла.

— Помню. Но тогда вы ответили уставным.

Соловьёва помолчала, перешагивая через лужу.

— У меня жених погиб, — сказала она наконец. — В июле, под Смоленском. Лётчик. Мы с ним вместе в Горьком жили, на одной улице. Когда началась война, он ушёл в училище, а я — на курсы связистов. Думала — если не могу летать, буду хотя бы связь обеспечивать. Чтобы те, кто летает, не гибли из-за того, что вовремя не передали приказ.

— Понимаю.

— А вы?

— Что — я?

— Почему вы здесь?

Скиф усмехнулся про себя. Он мог бы рассказать ей правду — про будущее, про отказ систем, про чужое тело. Но кто бы поверил?

— Долгая история, — сказал он. — Если коротко — я просто делаю то, что должен.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Соловьёва кивнула. Она не стала настаивать — видимо, поняла, что он не хочет говорить.

У развилки, где стояла старая берёза, они нашли обрыв. Кабель был перебит в двух местах — видимо, осколками вчерашнего снаряда. Соловьёва опустилась на корточки, достала инструменты и принялась за работу. Скиф стоял рядом, глядя по сторонам. Война здесь чувствовалась во всём: в воронке у дороги, в обгорелом остове грузовика, в тишине, которая то и дело прерывалась далёкими разрывами.

— Готово, — сказала она через несколько минут. — Сейчас проверю.

В наушниках что-то затрещало, потом прорвался голос — далёкий, но различимый:

— База, я — Разведчик. Возвращаюсь. Вижу колонну…

— Работает, — сказала Соловьёва с облегчением.

— Тогда идём обратно.

Они зашагали к штабу. Солнце поднялось выше, и снег на открытых местах уже начал подтаивать. Скиф думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть настоящие герои. Незаметные, невидные, но без которых всё рухнет. Связисты, техники, медсёстры — все, кто делает свою работу не за награды, а потому что иначе нельзя.

--

К вечеру пришла сводка. Наступление продолжалось: освободили Гжатск, Вязьму, Сычёвку. Фронт смещался на запад, и полк Скифа должен был перебазироваться дальше — под Издешково.

Скиф собрал командиров в штабе.

— Завтра — перелёт. Машины готовить, личный состав — на грузовики. На новом месте нас уже ждут.

— Опять новая база, — хмыкнул Рябов. — Который раз за зиму?

— Пятый, кажется. Или шестой.

— А я со счёта сбился.

— Ничего. Лишь бы на запад.

На том и разошлись.

--

Ночью Скиф долго не мог уснуть. Он лежал на нарах и думал о том, что март — это перелом. Не только в войне — в природе, в людях, в нём самом. Полгода назад он боялся, что не справится. Что не сможет вести за собой. Что его знания из будущего окажутся бесполезными здесь, в реальном аду сорок первого.

Теперь он знал: справился. Не один — со всеми. С теми, кто верил ему и шёл за ним. С теми, кто спорил, но потом соглашался. С теми, кто, как Соловьёва, просто делал свою работу.

Завтра будет новый аэродром. Новый бой. Новые потери. Но сегодня он был жив. И его полк был жив. И этого