Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Я поддела пальцами чугунную решётку и мысленно поблагодарила неизвестного строителя: поскольку лазить через вертикальную дыру шириной в полтора локтя на высоте склона никому из нормальных людей в голову не приходило, решётка не была заделана в камень намертво, а просто лежала своим весом в глубоких пазах, прижатая сверху двумя замшелыми валунами от диких зверей.

Бесшумно откатив оба камня в мягкий мох и сняв решётку, я заглянула в чёрный колодец отдушины. Глубина была небольшая — чуть больше человеческого роста, — а прямо под шахтой белел в темноте высокий ворох сухой соломы, которой укрывали ледяные глыбы.

Я опустила ноги в ледяную темноту, повисла на руках на краю сруба и мягко разжала пальцы.

Ворох соломы сухо прошуршал, приняв мой вес, и в ту же секунду под подошвами таби глухо хрустнул твёрдый, спрессованный как камень зимний лёд. Холод тут же обжёг лодыжки сквозь плотную ткань штанин, а изо рта вырвалось белое облачко пара.

Я замерла, прислушиваясь. Снаружи, за толстой кипарисовой дверью тамбура, всё было тихо. Когда глаза немного освоились в кромешной тьме, куда пробивался лишь слабый звёздный отсвет сверху через отдушину, я огляделась.

Первая камера была самым обычным господским ледником — просторная квадратная яма, выложенная по стенам тёсаным кипарисом, со сточным желобком в каменном полу и аккуратными рядами огромных ледяных брусов, пересыпанных древесными опилками и соломой. Никаких товаров здесь, разумеется, не было — в такой сырости и стуже дорогой шёлк сопрел бы за неделю. Но стоило мне сделать три шага к дальней стене, уходившей прямо в каменистое чрево горы, как я увидела то, ради чего сюда лазали по ночам.

Тяжёлые деревянные щиты задней обшивки в этом месте были не прибиты к стойкам, а вставлены в полозья как раздвижная дверь, причём нижний край досок до блеска отполировали чьи-то подошвы, а из узкой щели между плахами тянуло вовсе не льдом, а сухим теплом, лампадным маслом и пряным континентальным мускусом!

Я нащупала утопленную в дерево медную скобу, осторожно отвела в сторону тяжёлый щит — полозья были обильно смазаны гусиным жиром и не издали ни единого скрипа — и шагнула за переборку.

За ледником, прямо в сухой скальной породе горы, начинался старый подземный каземат — судя по грубой, но добротной кладке сводов и высеченному над аркой полустёртому гербу из трёх звёзд и черты, ещё прежние хозяева замка из военного рода Ватанаба выбили здесь в толще сопки потайной осадный склад на случай долгой войны.

В железном кольце на стене теплился прикрученный масляный светильник, и в его жёлтом свете подземный зал просматривался от края до края.

Ровными, по-хозяйски уложенными рядами на сухих деревянных настилах громоздились тюки со столичным крашеным шёлком и парчой — с некоторых ещё свисали обрывки вощёных купеческих бирок и срубленных мечами свинцовых пломб. Дальше стояли окованные медью дорожные ларцы, плетёные короба с южным фарфором, связки дорогой северной пушнины, деревянные ящики со связками медной монеты и даже до боли знакомые мне по столичным ведомствам тюки с гербовой бумагой и брусками дорогой туши.

А у дальней скальной стены, рядом со стопкой пустых крестьянских мешков-тавара, в которые краденое добро явно перепаковывали перед тайной отправкой на продажу, на деревянных козлах висели два десятка драных, заляпанных бурой горной глиной и старой запёкшейся кровью соломенных плащей-мино, бамбуковые шляпы и холщовые накидки, на которых были крупно, напоказ нашиты белые круги с родовым знаком изгнанного клана Ватанаба.

Те самые знаки, которые выжившие после налётов возчики и купцы потом с пеной у рта описывали столичным дознавателям, клянясь всеми богами и буддами, что их караваны на тракте режут лесные мстители мятежного писаря Садатоси!

Я криво усмехнулась в полумраке, проводя кончиками пальцев по бурому пятну на чужом плаще. Какая всё-таки изящная, продуманная схема. Пока настоящий Садатоси скрывается в лесах, вышколенные головорезы из этого самого замка надевают поверх доспехов рваные плащи с гербами Ватанаба, вырезают на перевале богатых столичных купцов и стаскивают добычу через ледник в старый подземный схрон! И куш двойной — и сундуки золотом набили, и из столицы карательный отряд Тайра вызвали, чтобы чужими руками прикончить в горах настоящего Садатоси… иезуитский план, не иначе.

Снаружи, со стороны внешней двери ледника, глухо лязгнуло железо — кто-то снимал наружный засов. Я легко отступила в тень, задержав дыхание и скрыв свое присутствие, нащупав рукоять айкути за поясом. В тесноте и темноте тайного склада… вы меня не найдете, а вот я вас…

Через секунду деревянный щит в переборке откатился в сторону, впустив клуб холодного пара из ледника, и в каменный каземат вошли двое. Первым шагнул тот самый человек в тёмном косодэ без гербов, держа в руке закрытый ночной фонарь. Опустив деревянную щеколду щита, он повернулся ко второму вошедшему. Вторым, зябко кутаясь в тёмный подбитый шёлком утиги поверх домашнего халата, переступил порог сам досточтимый Фудзивара-но Канэмити.

Сейчас, когда наместник смыл наконец с лица остатки размокшей в купели рисовой пудры, в жёлтом свете светильника стало видно то, о чём мне ещё в мыльне шепнула глазастая Бай Лин. Стоявшие друг против друга мужчины были одной крови — тот же длинный нос с фамильной горбинкой, те же чуть припухшие верхние веки и узкий подбородок. Эти двое — родственники, к бабке не ходи.

— Ты с ума сошёл, Мунэката! — прямо с порога зашипел Канэмити, нервно озираясь на штабеля краденого шёлка. От него даже через сундуки разило кислым перегаром подогретого сакэ, которым он заливал вечернее унижение. — Зачем ты потащил меня в эту морозилку посреди ночи⁈ И зачем ты вечером кивнул мне пустить эту сумасшедшую бабу в счётную палату⁈ Она же Синигами Мибодзин! У неё пятый ранг и печать двора! А если она заметила, что нижний край свитка выскоблен⁈

— Голос убавь, брат, — ровно, с холодной брезгливостью оборвал его собеседник, ставя фонарь на крышку ящика. — В жилых покоях через бумажные седзи все слышно, а здесь три локтя камня и земли над головой. И перестань трястись, на тебя смотреть тошно. Мало ты сегодня перед этой столичной шлюхой в мокрых шароварах по полу ползал?

Канэмити задохнулся от обиды, багровея щеками:

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать!.. Если бы этот олух у ворот доложил вовремя…

— Если бы ты меньше пил с полудня и не лез под подол к каждой бабе, что въезжает во двор, тебе не пришлось бы мешать кипяток собственными