Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Она посмотрела на Варину руку у себя в руке и ничего на это не сказала. Потом спросила:

— Вы точно таксист?

— Ну мы же едем сейчас, — улыбнулся я.

* * *

Город начался светофорами и автобусом поперёк перекрёстка. Мать выдохнула, откинулась на спинку, и её тут же понесло дальше, от облегчения, я это хорошо понимал.

— Варь, а давай тогда в выходной куда хочешь? В кино, или в этот твой центр, где роллы. Или вечером вдвоём, прямо завтра…

— Я не знаю.

— Ну ты же сама хотела, чтобы мы…

Мать замолчала сама, на полуслове. У Вари в кармане пискнул телефон, и она его не достала.

— Хорошо, — сказала мать. — Не знаешь — не надо сейчас решать.

Варя чуть повернула к ней голову.

— А сегодня тебе что нужно? Когда приедем.

— В душ. — Варя подумала. — И чтоб меня потом немножко никто не трогал.

— Хорошо.

Просто «хорошо». Не «да мы тебя и так не трогаем». Она достала телефон.

— Антош. Мы минут через двадцать. Слушай, Сеню уложи. Да, сам. — Она послушала. — Нет, Варя не будет. Сегодня давай сам.

В трубке стало громко, детским голосом, и мать отвела телефон от уха.

— Папа неправильно читает! Он страницы пропускает!

— Я не пропускаю, я сокращаю, — сказал Антон, уже не в трубку, а куда-то в комнату. — Сень, я тебе три страницы про мусоровозы прочитаю. Хочешь, четыре.

— А КАМАЗ ты говоришь неправильно!

— Справитесь, — сказала мать. — Я его поцелую, когда приду. Всё, Антош.

Варя смотрела на дорогу, и на КАМАЗе уголок рта у неё дрогнул. Чуть-чуть. И я этому почему-то обрадовался.

— Через двести метров поверните направо, — сказал навигатор, и в салоне стало слышно, что он, оказывается, всё это время работал.

— Там налево, за школой, — сказала Варя, не дожидаясь. — Он направо повезёт, не слушайте. Там стройка, объезд через весь квартал.

Я повернул налево. Навигатор обиженно сказал «маршрут перестроен» и замолчал, а Варя кивнула, будто приняла у меня работу.

Я встал у второго подъезда и закрыл поездку на экране с трещиной. Мать оплатила в приложении и сказала «спасибо вам» обычным голосом, как говорят водителю, и Варя сказала «до свидания», уже выходя из машины.

— Счастливо.

Варя вылезла, вытащила с пола большой пакет с банками, перехватила его в левую руку, а правую протянула за маленьким, который остался на сиденье. Мать обошла машину и взяла маленький сама. Только Варины пальцы уже лежали на его ручках, и разжала она их не сразу. Мать тянуть не стала. Подождала, и пакет перешёл к ней. К подъезду они пошли рядом.

У двери мать что-то сказала, и через приоткрытое стекло я расслышал:

— Чаю попьём? Пока папа укладывает. Посидим вдвоём…

— Давай не сегодня.

— Хорошо.

Без вздоха. Она набрала код, дверь запищала и открылась, и они вошли, Варя первой, с банками, мать следом, придержав дверь ногой.

* * *

На выезде из Подольска, на пустой прямой, я заметил, что держу руль двумя руками, крепко, как на гололёде, а гололёда никакого не было. Переложил одну руку на подлокотник.

У остановки был карман, и я в него встал и посидел. Потом написал Лере: «Высадил. Еду. Минут двадцать».

Ответ пришёл почти сразу: «Жду. Барон караулит дверь, я караулю плиту. Не гони».

Я и не гнал. Поехал дальше, сорок, пятьдесят, в правом ряду, как пенсионер на «Ниве». «Я сначала смотрю, как ты». Фраза ехала со мной на пассажирском сиденье и ничего не просила, просто ехала рядом.

* * *

На КПП нашего посёлка Тимур оторвался от телефона, поднял шлагбаум и показал мне в окошко большой палец. Что это значит, «проезжай» или «молодец», я так за все это время и не выяснил. Сегодня решил, что «молодец».

До дома двести метров. Ворота открылись, пропустили и закрылись за мной сами, и во дворе стало тихо. Я заглушил мотор. Двигатель остывал и пощёлкивал под капотом, мелко, как часы, и больше никаких звуков не было.

В окне кухни горел свет, за ним прошла Лера, с чем-то в руках, и не выглянула. За дверью гавкнул Барон, один раз, коротко: услышал. И у меня погасло всё, что ещё оставалось от дороги. Остались свет в окне, Лера на кухне и собака за дверью.

Из машины я вылезал с трудом. Барон встретил меня в дверях всем собой, носом в ладонь, потом в колено, проверял, весь ли я приехал. Из кухни доносился Лерин голос, негромкий и быстрый, она с кем-то говорила по телефону, и слов я не разобрал.

— Весь, — сказал я ему. — Весь, Барон. Пусти.

В прихожей у нас стоит банкетка. Лера покупала её под обувь, а я на неё в основном сажусь. Сел и сейчас, не раздеваясь, и только потом взялся за шнурки. Шнурки не давались. Пальцы были слушались плохо, как чужие. Мешков я сегодня не таскал, под машиной не лежал. Сидел за рулём да слушал, а гудело всё, как после смены на погрузке. Барон лёг мне на левую ногу, прямо на ботинок, и вздохнул так, будто это он сегодня ездил в Подольск.

— Петров. — Лера стояла в проёме кухни с полотенцем на плече. — Ты в прихожей жить собрался?

— Думаю над этим.

— Подумай на кухне.

Она подошла, нагнулась и поцеловала меня в макушку, в волосы, как целуют детей, которых забирают из сада последними. Потом посмотрела на левый ботинок.

— Снять помочь?

— Сам.

— Как доехал?

— Долго.

Она не переспросила. Я разулся и на это ушла целая минута, Барон за эту минуту успел перелечь, а Лера успела вернуться к плите. Я встал и пошёл на кухню, на которой было полутемно, горела лампа над столом и подсветка над плитой, где стояла сковородка под крышкой, и Лера, не глядя на меня, подняла её, посмотрела внутрь и опустила.

— Картошка. Я её сегодня спасала. Мама звонила, я стояла с трубкой вот здесь, а картошка, — Лера кивнула на сковородку, — жила своей жизнью.

— Я спасённую съем. Я сейчас любую съем.

Она хмыкнула и поставила передо мной тарелку. Картошка с луком, две котлеты, хлеб.