Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Она опустила стекло.

— Мам, всё, мы поехали! Иди в дом!

— Позвони, как доедете! Ну езжайте, езжайте!

Стекло поехало вверх, и мать выдохнула, откинулась на спинку и засмеялась.

— Три литра огурцов. Лечо. Пирогов на роту. Она уверена, что в Подольске еду не продают.

— Продают, — сказала девочка. Поджала губы, приложила ладонь к щеке и сказала бабушкиным голосом, нараспев, так похоже, что я чуть не обернулся на калитку: — «Это разве огурец? Это ж вода в пупырышках».

Мать прыснула, по-настоящему, с носом, и девочка засмеялась следом, коротко, довольная, что получилось. И я засмеялся тоже, и под этот смех мы тронулись.

— Это она нам и на такси сунула, — сказала мать, отсмеявшись. — Чтоб с банками не на электричке.

Стенку я поставил ещё у калитки. Чужих красок за день мне хватило, и этих двоих я собирался довезти как обычный таксист: глазами, ушами и аккуратно на ямах.

— Варь. — Мать потрогала дочку. — У тебя рукав ледяной. Не холодно?

— Нормально, — сказала Варя.

Я на всякий случай добавил печке один щелчок. Печка у «Киа» работает, прямо скажем, на троечку, но раз уж у кого-то сзади ледяной рукав…

У матери в сумке заиграл телефон. Она ответила, не глядя на экран, «да, Антош», и по этому «Антош» я понял, что муж.

— Ин, он суп не ест, — сказал из трубки мужской голос, спокойный и чуть растерянный.

— Лук вылови.

— Весь?

— Весь, Антош. Он варёный не ест, говорит, что это сопли.

— Ин, а пижама где? Я весь шкаф перерыл.

Мать повернулась к дочери.

— Варь, где у него пижама?

— Под полотенцами. На второй полке. — Варя чуть улыбнулась. — Он её туда прячет, чтоб в стирку не забрали.

— Под полотенцами, Антош. Прячет он. Конспиратор. — И тут же, отведя телефон от уха: — Что? Кто там кричит?

Из трубки, издалека шёл детский голос. Громкий, требовательный, и слов было не разобрать, кроме одного: «Варю-у!»

— Варя, тебя. — Мать протянула телефон через пакет.

— Сень, чего? — Варя послушала, и лицо у неё стало другое, мягкое. — С рукой? Это манипулятор. Ма-ни-пу-ля-тор. Ну и что, что не выговариваешь, говори «с рукой», я пойму. Видела, у бабушки такой у школы баки брал. — Она послушала ещё. — Везу. Не скажу. Увидишь. Всё, отдай папе. Папе отдай, говорю.

Она вернула телефон матери и посмотрела на меня в зеркало, хотя я ничего не спрашивал.

— Мусоровозы, — сказала она. — Он их все знает. «С рукой», «с лопатой», «длинный», «который рычит». Я ему наклейку везу. В бабушкиной аптеке дают, если на тысячу набрать.

— Набрали? — спросил я.

— Бабушка набрала. Тонометр и лекарства покупала. — Она подумала. — Ну, и гематоген. Это уже я.

— Гематоген, — сказала мать в сторону, качнув головой. — В пятнадцать лет.

— Он вкусный, мам.

Варя достала из кармана куртки чек, сложенный пополам, а в чеке наклейку. Посмотрела, не замялась ли, и убрала обратно. Уголок у чека она при этом загнула и тут же разгладила, одним движением, не замечая.

— Антош, мы едем. Час где-то. Корми его, нас не жди. — Мать убрала телефон и сказала мне, просто, как говорят адрес: — Младший у нас, семь лет. С ножками у него. Ходит сам, но в ортезах и медленно, а далеко — на коляске. — Она снова поправила пакет у Вари на коленях. — А Варя у меня самостоятельная. С ней хоть спокойно.

Сказала она это с удовольствием, при чужом человеке, и это было хорошо слышать.

Варя смотрела в окно. Потом повернулась к матери.

— Мам, а…

— М?

— Не. Ничего. Потом.

Устала, подумал я. Целый день у бабушки, аптека, банки, пирогов на роту, и вообще в пятнадцать лет всё «потом». И выехал на трассу.

* * *

Минут десять ехали молча. Фуры шли правым рядом, и я обходил их по одной, без азарта. Мать хмурилась в телефон и печатала большими пальцами, рабочее что-то. Варя держала пакет на коленях обеими руками, хотя он никуда не падал.

У Вари пискнул телефон. Она прочитала, подержала экран перед лицом и сказала, не поднимая глаз:

— Мам, а в субботу можно…

— У Сени бассейн, — сказала мать сразу, не отрываясь от своего экрана. И это было не «нельзя», нет. Это она сверилась с расписанием, которое у неё в голове, по ходу, висело круглые сутки, как табло на вокзале. — Мы с папой ещё не говорили, как в эту субботу. У него там с утра что-то было, я не помню что.

— Да ладно. Я ещё не решила.

— Ну и хорошо, — сказала мать и вернулась к телефону.

Мне это «ну и хорошо», тоже понравилось: вопрос закрылся сам, без спора. Удобная девочка, подумал я. Повезло матери.

Через минуту Варя опять включила экран и стала набирать. Набирала долго, стёрла, набрала короче. Свет от экрана падал ей на лицо, и мать подняла голову на этот свет.

— Ты кому? Насте?

— Ну.

— Что не придёшь?

— Ну да.

— Варь, я же тебе не сказала, что нельзя.

— Ну я же поняла.

— Варь. Ну не надо вот этого.

Сказала она это устало, не зло. Варя нажала «отправить», убрала телефон в карман, туда же, к чеку, и стала смотреть на подголовник передо мной. В этот разговор меня никто не звал, и я ехал, как положено: глаза на дорогу, руки на руль. Уши, правда, не выключишь.

Километра через три мать наклонилась к середине сиденья, чтобы видеть меня в зеркале.

— Вы же понимаете, — сказала она мне. Не жаловалась, нет. Ей, по-моему, просто нужно было, чтобы хоть один нейтральный взрослый человек кивнул. — Бывает, что планы не от тебя зависят. Двое детей, младший, сами слышали. И всё это на двоих.

И я понимал. Честно. Кивок у меня был готов раньше, чем она договорила, и слова тоже, правильные такие, взрослые, тёплые, я их знал, правда, не много.

— Конечно. Маме сейчас непросто, Варь, и…

— Я знаю, — сказала тихо Варя.

Сразу. Ровно. И села прямее, спина от спинки, руки на пакете. Не фыркнула, сидела как сидела. Просто разговор для неё на этом закончился.