Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

— Но Леонид!

— Леонид — профессионал. Как человек — чудак ещё тот, конечно, но в работе — это совершенно иная личность. Он каждый день, когда на службу идёт, видит полтора десятка мужиков, которых от бессилия лечил. Преувеличиваю, конечно… Но, тем не менее.

— При чём здесь это?

— Честно говоря, не знаю. Потерял мысль. Когда начинал говорить, вроде бы к чему-то вёл… В общем, забудь. Леонид на подхвате будет обязательно. Разумеется, изначально роды он принимать не станет, подключится только в случае необходимости.

— И Кунгурцева будет? — с выражением безысходности на лице спросила супруга.

— Куда ж без неё… Кунгурцева нужна обязательно для визуализации. Ещё будет Серебряков…

— Что⁈

— Н-да, я вот сейчас как раз подумал, что Серебряков — это, наверное, действительно немногго через край. Значит, Стефания. Сделаем ей разрешение на применение дара в палате…

— Кошмар… кошмар! Я как будто бы буду рожать у тебя в кабинете во время одного из этих твоих собраний. Ужас!

— Не такой уж страшный у меня кабинет… Весьма даже симпатичный, я бы сказал.

Хотелось добавить: «Уж куда лучше этой кринжовой розово-голубой детской», но я сдержался. Всё-таки семейная жизнь делает человека мудрее, и он начинает думать, прежде чем говорить.

Тем временем ситуация со свадьбами начала налаживаться. Однажды к нам в гости зарулил Серебряков и сказал, что ранее направленное приглашение на бракосочетание с Прасковьей Ивановной просит считать недействительным.

— Неужели расстаётесь? — ужаснулся я.

— Что вы! Господь с вами. Просто мы вчера с Порфирием посидели за сливовым соком, детство повспоминали… И решили, что нехудо бы свадьбы в один день справить.

— Ого…

— Я предлагал их свадьбу на июль подвинуть, но потом мы вдвоём подумали и заключили, что идея содержит существенный изъян. Женщина свадьбу ждёт сильнее, чем мужчина, и от переноса на месяц расстроится неимоверно. А огорчать такую замечательную женщину как Анна Савельевна не хотелось. Вот и предпочли подвинуть нас. Прасковья Ивановна, напротив, была чрезвычайно рада. У меня порой складывается впечатление, что она до сих пор не верит в серьёзность моих намерений…

— Решение интересное.

— Правду сказать, был и ещё один мотив… Хотелось досадить матушке. Дмитриев для неё ведь — плебей, она и в бытность мою ребёнком не была в восторге от нашей с ним дружбы.

— За что ж вы так матушку?..

— Александр Николаевич, она сделалась невыносимой совершенно! Вообразите: до сих пор изыскивает аргументы против Прасковьи Ивановны. Её как будто бы заклинило на этом.

— Мне казалось, они примирились.

— Примирились, да только матушка охотнее видела бы её прислугой в нашем доме, чем невесткой.

— Ну что ж, не стану лезть в и без того сложное дело. На свадьбе, разумеется, будем присутствовать.

— К слову сказать, вы не читали последние «Последние известия»?

— Нет, увы.

— Полистайте! Любопытный материал вышел. Некие пожелавшие остаться неназванными студентки из вашей академии дали обстоятельное интервью. Согласно их показаниям, некое загадочное наваждение заставило их однажды прийти к вам в кабинет в непотребном виде. Благо, вас там не оказалось. После чего каждую из них пригласил к себе Зиновьев, наговорил про вас гадостей и убедил дать это самое интервью. Только сказать просил, что это вы их как-то околдовали.

Я едва сдержал улыбку.

Ну да, этот ход был особенно изящным с моей стороны. Как удачный ремикс на и без того отличную песню, он занял место в хит-параде даже выше оригинала.

Зиновьев хотел, чтобы девушки в интервью рассказали, как приходили ко мне голыми? Они и рассказали, всё по-честному. Только ещё упомянули, что рассказать об этом настойчиво просил их Зиновьев, и что всё это очень и очень подозрительно. Так удачно совпало, что Воробьёва происходила из рода, который славился юристами. Она сообщила в редакции, как бы между прочим, что даёт согласие на публикацию своих слов только as is. Без изменений. Если будут умолчания и перетасовки, редакция окажется на очень тонком юридическом льду.

«Последние известия», и без того уже находящиеся под колпаком прокуратуры, намёк поняли. Разумеется, Зиновьев им приплатил за это интервью, и разумеется, они эти деньги оставили себе. Потому как интервью честно напечатали. Вот.

Да только читающая публика получила вовсе не тот месседж, которого хотелось Эмилю Германовичу.

— Котировки Зиновьева упали чрезвычайно, — продолжал доклад Серебряков. — В свете одни отзываются о нём с презрением или негодованием, другие в растерянности разводят руками, не зная, что и думать. Рискну предположить, Александр Николаевич, что вы победили.

— Преждевременно, на мой взгляд. Опыт подсказывает, что должно случиться решающее сражение, должен грянуть последний и самый страшный удар. После чего настанет окончательная победа.

Я не верил в то, что Зиновьев после случившегося утрётся и убежит, поджав хвост, в Москву. Но реальность, как водится, меня удивила.

Однажды, возвращаясь с вечерней прогулки, мы с Татьяной к немалому нашему изумлению обнаружили возле крыльца Зиновьева.

— Добрый вечер? — поинтересовался я на всякий случай.

— Добрый вечер, Александр Николаевич.

— Что означает ваш визит?

— Перемирие.

— На основании чего?

Зиновьев тяжело вздохнул и посмотрел в небо.

— Мы оба зашли далеко. Слишком далеко. И оба это понимаем. Двое противников, равных по силе. Кто-то должен был уступить. Вы разрушили мою репутацию. Восстановить её — дело долгое и тяжёлое, а восстанавливать, продолжая бороться с вами, я нахожу невозможным. Посему предлагаю обсудить условия перемирия.

С этими словами Эмиль Германович сунул руку за пазуху, и тут Танька меня удивила. Она резко выбросила вперёд руку и… наставила на Зиновьева револьвер.

Зиновьев замер. Немая сцена продлилась секунды три.

— Госпожа Соровская, я очень вас прошу никогда больше так не делать. Я, как-никак, боевой энергетик и проходил соответствующее обучение. В таких ситуациях я обычно сначала наношу смертоносный магический удар, а потом разбираюсь, что произошло.

— Тань, — сказал я и положил руку на револьвер. — Убери.

Супруга безмолвно повиновалась. А вот Зиновьева явно потряхивало. Причём, я понимал, что не от страха за свою жизнь. Как и полагалось аристократу, смерти он особо не боялся, но вот ухлопать беременную жену первого лучшего гражданина Белодолска ему отнюдь не улыбалось. От смутных обвинений жёлтой прессы и слухов о домогательствах к статуе ещё можно было отмыться, но от такого — уже никогда.

— Я не шучу! — Голос Зиновьева дрожал. — В академии был чудовищный случай из-за одной девушки. Мы с господином Колчановым стали соперниками, он меня вызвал. Я его честно предупредил, что у меня фамильяр, и биться я не могу. Этот несчастный поступил