Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Городей потёр запястье, обмотанное тряпьём, и снова посмотрел на улицу.

— Смотрю, мягко вы говорить не умеете…

— Не умею. Ни с тобой, ни с кем другим, и учиться этому мне поздно. Зато я честно плачу и держу слово. Как и Артём Морн.

— Это я заметил. — Городей кивнул своим мыслям. — Ладно, хозяйка. В понедельник выйдем. Мага ищите, а мы пока брёвна вывезем и крышу вскроем, чтоб не сидеть.

Он взялся за дверную скобу, потянул дверь на себя и вошёл в дом. А на верхней ступени остались тёмные протаявшие пятна от босых пяток.

День дальше пошёл по списку, как и всякий другой: лавка, счета с Игнатом, после обеда тренировка на заднем дворе. Серафима отработала всё до последней строки и каждую мысленное вычеркнула, потому что вычёркивать сегодня было единственным, что удавалось довести до конца.

К вечеру заморозки отпустили. Иней с камней сошёл ещё к полудню, дорогу размякло, и от неё тянуло сырой землёй.

До лавки Нади она шла медленно, и всю дорогу Серафима думала об одном и том же. Кто же ей так упорно вставляет палки в колеса? Да ещё и на самом старте стройки…

Щербатый. Больше некому. Мага земли у Городея переманили именно к нему, и переманили в первый же день работы, значит, знали, куда бить. Второго кто-то отговорил за одну ночь. Поставщик сбыл им битый камень и уехал из города. Песок не привезли. Да ещё и жалоба эта.

Всё это делал один человек, и делал аккуратно, чужими руками, ни разу не показавшись сам.

Так что очевидный подозреваемый нашелся сразу. Но при этом было ни малейшего понимания, что с ним теперь делать. Пойти к Щербатому и высказать всё в лицо — глупо, доказательств никаких. Написать Артёму — письмо будет идти до Вьюжного недели три, и он всё равно ничем не поможет оттуда. Латать дыры по мере появления — значит согласиться, что стройка рано или поздно встанет.

Серафима толкнула дверь, так ничего и не решив.

В лавке было тепло и пахло травами. За крайним столом у окна сидел человек в дорожном плаще и держал кружку обеими руками. Сапоги у него были в засохшей грязи по самое голенище, и грязь эта отваливалась кусками на чисто выметенный пол.

— Ой, а тебя ждут! — Надя выглянула из-за котла и замахала половником. — Посыльный, с письмом. Я его чаем напоила, он второй час сидит.

Человек поднялся, вытер ладонь о плащ и подал ей сложенный лист.

— Дороги плохие? — спросила Серафима, потому что письмо жгло пальцы, а брать его сразу было нельзя.

— Развезло, госпожа. Я всю дорогу в одной лёгкой куртке ехал. А как к Сечи подъехал, наутро лужи под ледком, и тулуп доставать. — Он пожал плечами. — Двое суток лишних тащился. Чудно у вас тут.

Надя вернулась к котлу.

— А я, представь, сегодня опять сахар в аптечную банку насыпала. Стою утром, подписываю, чтоб не перепутать, а к вечеру сама же и перепутала. Хорошо хоть Варька заметила, а то заварила бы кому мяту с сахаром вместо сбора…

Серафима её уже не слышала.

На обороте стояла печать глубокого синего цвета, а на печати — оттиск, который она знала лучше собственного почерка: три волны и над ними ветвь.

Она сломала печать и развернула лист.

Письмо начиналось хорошо. Отец справлялся о её здоровье, передавал поклон от матери, писал, что осень стоит небывало тёплая, яблони второй раз зацвели, а старший брат уехал по делам в столицу до весны.

А дальше шло то, ради чего письмо и отправили.

Серафима прочитала эти несколько строк, дошла до подписи и вернулась к началу абзаца. Прочитала снова. Слова стояли на месте и означали ровно то же самое.

— Нет… — прошептала Серафима, после чего сорвалась на отчаянный крик. — Нет-нет-нет!!! Они не могут со мной так поступить!!!

Надежда стояла над котлом и вела ложкой по кругу, ровно, не отрывая её от дна, потому что варево на этой стадии ни в коем случае нельзя было прерывать. Пар шёл от котла прямо вверх, потолок был закопчён до черноты, и воздух в лаборатории стоял такой, что его приходилось вдыхать в себя отдельным усилием.

— Ну чего ты встал, как вкопанный? — спросила она, не оборачиваясь. — Мерь уже давай. Я тут до вечера работать буду и прерываться мне нельзя. Так что делай свое дело и уходи. А то ещё сознание потеряешь от жары, а меня потом виноватой сделают…

Данила стоял в дверях и несколько секунд привыкал к неадекватно горячему воздуху. Сколько раз он вот так поднимался в лабораторию, чтобы поговорить с Артёмом, и никогда не мог понять, как эта парочка умудряется не просто существовать в такой жаре, а ещё и делать какие-то осмысленные действия. Это было уму непостижимо.

Он вынул из-за пояса верёвку с узлами, прижал её ладонью к бревну в углу, где начинались полки, и повёл вдоль стены к окну, считая узлы под пальцами. Верёвку надо было держать натянутой, иначе она провисала и «врала» на пол-узла. Между четвёртым и пятым узлом стояла банка, и он сдвинул её, а потом поставил обратно.

В эту стену над столом должен был встать «холодный камень». Артефакт на основе ледяной магии, такие берут в лавки и в погреба, где держат продукты, чтобы не портились. Артём с Серафимой давно искали, чем остудить эту комнату, и хотели, чтобы всё работало по следующему принципу: встала Надежда к котлам, пошёл холод, ушла от котлов, и холод медленно пропадал. Артём называл это странным словом «кондиционер», которого Данила раньше ни от кого не слышал.

В итоге они остановились на «холодном камне». Такие камни создавали редкие мастера, продавали их штучно, и заказ у них ждали почти полгода. А тут вышло удачно: один такой артефактор ехал в Жаровск на какой-то аукцион и попутно торговал камнями. Данила мгновенно внёс оплату, чтобы никто другой не перехватил заказ, и теперь оставалось