Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов
А наутро коменданту подали официальную жалобу: мол в жилом квартале лечебницу ставить нельзя. Соседи, дескать, против, а лечебница — это заразные больные под боком у людей, у которых дети. Подписались под ней несколько десятков жильцов с соседней улицы.
Гнедич вызвал Серафиму к себе, извинялся, разводил руками и говорил про порядок. Придраться было не к чему: земля куплена честно, но отдельного разрешения ставить лечебницу среди жилых домов у них действительно не было. Никто о нём попросту не подумал, включая Артёма. Теперь его надо было получать, а это согласование на неделю, может две, и всю эту неделю строить было нельзя.
Серафима вышла от него и всю дорогу до квартала думала о том, что Гнедич — человек Артёма. И тем не менее бумагу он принял, ход ей дал и работы остановил, вместо того чтобы положить жалобу под сукно на пару недель, как делал с любой ерундой раньше. Может, он и правда боялся нарушить порядок. А может, кто-то уже заплатил ему больше, чем платил Артём, и теперь он аккуратно тянет время, оставаясь при этом как бы ни в чём не виноватым.
Ещё через день проблема с котлованом никак не решилась.
Она пришла на стройку после обеда, когда маг земли должен был углублять северную часть участка, а рабочие — вывозить вынутую землю к забору. Земля лежала там же, где вчера. Рабочие сидели у жаровни, Городея среди них не было.
— Где Городей? — спросила Серафима.
— Ушёл, — ответил тот, что постарше, не поднимаясь. — До вечера.
— Куда ушёл?
Никто не ответил. Двое переглянулись, третий поворошил угли в жаровне.
— Я спрашиваю, куда.
— Так нам не докладывают, — сказал старший и пожал плечами. — Дело хозяйское. Может, по материалам ушёл договариваться. Может, по своим делам.
— Он вчера обещал быть весь день! Где маг земли! Работа стоит третьи сутки!
— Стоит, — согласился старший. — А что делать? Мага земли нет, песка нет, камень битый. Мы люди подневольные, нам сказали ждать — мы ждём.
— Ждать я вам не говорила. Я говорила вывозить землю и брёвна.
— Так не в чем, госпожа Озёрова, — сказал кто-то от жаровни. — Вы нам сначала условия создайте нормальные, тогда и работать будем.
Возразить на это было нечего, и рабочие это видели. Один усмехнулся в бороду, другой отвернулся, пряча улыбку: молодая хозяйка второй час ходит по двору, требует работать, а сама ни камня нормального дать не может, ни песка, ни старшину найти.
Молодой парень у жаровни наклонился к соседу и шепнул ему на ухо:
— Остроухая-то не шарит совсем…
Сосед хмыкнул в кулак. Про то, что остроухие слышат втрое лучше людей, парень, судя по всему, не знал, и говорил он не для неё, а для своего приятеля. Только Серафима разобрала каждое слово так же ясно, как если бы он сказал это ей в лицо.
Слово это она слышала всю жизнь и давно научилась пропускать мимо ушей, но сегодня оно легло на всё остальное. Сначала камень с трещинами, за него жалоба в управе и разговор с Гнедичем, следом песок, который так и не привезли, а теперь ещё и это.
Внутри Серафимы поднялась знакомая, ледяная ярость…
Обе бочки с водой у времянки разом лопнули, разорвав обручи, и вода вышла из них уже льдом. Стенки котлована прихватило морозом от края до дна, земля на отвале стала твёрдой, как камень, весь двор побелел, а жаровня зашипела и погасла.
Молодой отдёрнул руки от жаровни и заорал. Ладони у него были мокрые: перед этим он черпал воду из бочки, и вода на них замёрзла мгновенно. Пальцы схватило коркой льда, кожа под ней побелела, и он тряс руками и не мог их разогнуть.
Серафима шагнула к нему.
— Дай посмотрю.
— Не подходи! — крикнул он и попятился, поскользнулся на обледеневшей земле и мёрзлую землю, продолжая держать руки перед собой.
Двое подняли его под локти. Старший подошёл, взял парня за запястья, посмотрел и сказал ей ровно, без злости:
— До лекаря дойдёт. Пальцы, думаю, целые останутся.
Серафима разжала кулаки. Иней на отвале начал оседать, с бочек потекло, вода зашипела на угольях.
— Я не хотела, — сказала она.
— Знамо дело, — сказал старший. — Значит, правду про вас в городе говорят. Сумасшедшая…
Он отпустил парня, кивнул двоим, чтобы вели его к лекарю, и молча пошёл собирать инструмент. Остальные потянулись за ним, не сговариваясь и не глядя на неё.
Собирались они долго и обстоятельно, как собираются люди, которые уходят насовсем: подобрали лопаты и кирки, увязали их в связки, сняли с гвоздей у времянки рукавицы и фартуки, вытряхнули из жаровни угли и разбросали их по мёрзлой земле. Никто не ругался и не «хлопал дверью», никто не сказал ей ни слова на прощание. Последний, выходя, притворил за собой ворота и накинул петлю на столб.
Игнат появился через два часа. Он остановился рядом с ней, посмотрел на пустой двор, на разорванные бочки, на белую от инея землю, и какое-то время молчал.
— Городей заходил в лавку, — сказал он наконец, глядя в сторону. — Попросил расчёт за все отработанные дни. Сказал, что с хозяйкой, которая не владеет своими эмоциями, работать себе дороже, и что людей ему терять не с руки.
— Рассчитай его.
— Уже рассчитал.
Игнат постоял ещё немного, спросил, не нужно ли ей чего, не дождался ответа и ушёл обратно.
Серафима же осталась на стройке одна. Ворота были закрыты, жаровня погасла, толком не начатый котлован стоял замёрзший до самого дна, и вдоль забора лежали брёвна от разобранных сараев, которые теперь некому было вывозить.
Пугать людей она умела. Это было единственное, что у неё получилось по-настоящему хорошо: стоило один раз показать, на что она способна, и её сразу же переставали задевать, обходили стороной или вовсе замолкали.
Здесь получилось то же самое, и получилось хуже некуда. Рабочие ушли, стройка встала, а нанять новых — это ещё неделя, если не две, и хорошо если найдётся старшина не глупее Городея.
И самое обидное: Артём в такой ситуации не стал бы никого проклинать и искать других людей. Он пошёл бы к Городею сам и объяснил ему, где тот был неправ.