Рассвет новой эры - Роман Смирнов
До дня реформы оставалось ещё время, и Шелепин не расслабился ни на день, зная, что где сработало раз, там может понадобиться и второй, и третий. Он объезжал, проверял, слушал рынок, сверял, держал в голове всю картину, и картина стояла крепко: деньги напечатаны, развезены, лежат по всем сейфам страны запечатанные, охраняемые слепыми стражами, ждут своего часа, и страна, вся огромная страна, живёт, торгует, копит, не ведая, что в её банковских подвалах уже лежит, дыша под пломбами, её собственное близкое завтра.
Ещё раз или два за ту осень ловушка вздрагивала — то в одном большом городе, то в другом цена на золото или на ходкий товар вдруг вела себя не так, как надо, но всякий раз Шелепин, наученный первым случаем, распутывал скорее и глуше. Чаще же оказывалось, что тревога пустая: не утечка, а обычная базарная рябь. То спугнутый каким-нибудь вздорным слухом обыватель придержал на всякий случай мешок муки, то торговцы сами меж собой чего-то напридумывали, а никакого знающего человека за тем и не стояло. Шелепин научился отличать настоящий сигнал от ложного так же, как рыбак отличает верную поклёвку от того, что течением зря дёргает поплавок, и понапрасну уже не срывался, не гонял людей, не хватал невиновных. Машина его, притёршись, работала всё ровнее и тише, и чем ближе подходил срок, тем спокойнее было у него на душе — не оттого, что расслабился, а оттого, что видел воочию: держит.
Однажды его вызвали наверх, коротко, и человек, через которого шло дело, передал ему всего несколько слов, будто бы сказанных о нём тем, кто это дело затеял: что справился, что тайну удержал, что запомнено. Шелепин выслушал эти слова без всякого выражения на своём незапоминающемся лице, кивнул и вернулся к работе, но внутри отметил их и отложил, потому что понимал им цену: так, скупо, роняют слово не о всяком, и роняют его тогда, когда человека решили заметить и двинуть. Он это понял, но не возгордился и не размяк, а стал работать ещё тщательнее, потому что знал уже одну вещь про себя: замеченный вниманием сверху либо крепнет от него и растёт, либо портится и падает, а падать Шелепин не собирался. Куда его двинут после и как высоко он ещё подымется — про то он не загадывал, не в его породе было загадывать вслух; но отметку эту отложил и запомнил, как запоминал всё, что могло однажды пригодиться.
И тайна держалась. Держалась тихо, невидимо, ту последнюю осеннюю пору, что оставалась до срока, и вся эта огромная, скрытая работа многих тысяч слепых рук, сведённая в одной зрячей голове, катилась ровно и молча к тому дню, когда ей предстояло разом, в один час, выйти из подвалов на свет и стать твёрдым рублём в кармане у всей страны.
Глава 10
Мешок
Гаврила Ефимович верил в мешок так, как иные верят в бога. Мешок был его вера, его сила, его тайная гордость, и лежал этот мешок — не один, а несколько, — не в банке, куда Гаврила Ефимович отродясь не сунулся бы, а дома, надёжно, в схороне, под половицей да в подполе, в старом сундуке под тряпьём, набитый доверху деньгами, копленными всю войну на чужой нужде. Тугие пачки, перевязанные бечёвкой, лежали там плотно, как кирпичи, и Гаврила Ефимович, наведываясь к ним, испытывал то тихое, сытое довольство, какое испытывает хозяин, глядя на полный амбар.
Разбогател он на войне, как богатеют шакалы, — не воюя, а идя следом за войной и подбирая то, что она роняла. Пока одни воевали и умирали, Гаврила Ефимович скупал и перепродавал. Скупал дешёвое по карточке у голодного, у того, кому позарез нужны были деньги на хлеб детям, скупал за полцены, за треть, пользуясь чужой бедой, как пользуются оврагом, чтоб скатить в него воз. А перепродавал дорого, втридорога, на чёрном рынке, тем, у кого деньги были, а карточки не хватало. И на этой-то разнице, на щели между дешёвой карточной ценой и дорогой рыночной, Гаврила Ефимович и нагулял свой жир, свои мешки, своё сытое презрение к тем, кто честно горбатился за получку.
Работяг он презирал глубоко, от души. Дурак, думал он про такого. Всю жизнь гнёт спину за гроши, за пайку, живёт впроголодь, а всё оттого, что не умеет жить. А жить — это что? Это не работать, работа дураков любит. Жить — это держать в руках деньгу и знать ей цену, знать, где дёшево, где дорого, и стоять посерёдке, снимая своё. Вот и вся наука. Государство пусть строит свои заводы, пусть работяга точит свои болванки за похлёбку, а он, Гаврила Ефимович, будет стоять над всем этим со своим мешком, потому что мешок сильнее и завода, и болванки, и самого государства. Деньга — она всё перемелет. У кого мешок, тот и хозяин, а у кого мозоли — тот и раб. Так было, так есть и так будет, в это Гаврила Ефимович верил незыблемо, как в восход солнца.
И примеров тому, что он прав, было у него в запасе без счёта. Помнил он одну солдатку, что в самый чёрный год принесла ему обручальное кольцо, последнее, что осталось, за муку детям. Плакала, а он взял кольцо за треть цены, потому что деньги были у него, а нужда у неё, и в этом-то, полагал он, и весь закон жизни: у кого нужда, тот и платит, а у кого мешок, тот и назначает цену. Злодеем он себя не считал, боже упаси, он считал себя умным. Злодеи, рассуждал Гаврила Ефимович, это те, кто грабит с ножом на большой дороге; а он никого не грабил, он торговал, честь по чести, по обоюдному согласию, только согласие это всякий раз выходило на его сторону, потому что мешок перевешивал слёзы. Так устроен мир, и не им он заведён, а Гаврила Ефимович лишь умнее прочих пользуется тем, как оно заведено.
Ходили, правда, той осенью по базару какие-то смутные слушки, будто с деньгами что-то затевается, будто менять их будут. Гаврила Ефимович эти слушки слышал краем уха и только посмеивался в жирный подбородок. Пугали и раньше. Деньги — они деньги и