Преступление по Достоевскому - Анна Игоревна Рудианова
— Мария Тимофеевна…
— Утро доброе, Василий, можешь называть меня просто Босс.
— Как?
— Босс — это самый главный.
— Ого, хорошо Мария Тимофеевна, то есть Босс! — И он весело хрумкунул баранкой.
Я поднялась, поняла, что ходить толком не могу. Спрашивать, кто меня донёс до дома, не стала. Последнее, что я помнила вчера — дребезжание колёс по камням и твёрдую стену повозки, в которую я билась лбом.
Усталость и нервы взяли своё, я уснула быстро и без сновидений. Хроникёр казался сном, а упавший потолок — фантастикой. Нафиг нужны такие повороты сюжета!
— Вечером свидание у Верховенского, нам нельзя расслабляться. — Я потянулась и тут же поморщилась от боли в ноге. — Слушай мою команду, новобранец, собери мне армию.
Мы почти весь день убили на очень сомнительное мероприятие. Полгорода оббегали, вернее, Васька оббегал. А потом пошёл дождь, что в корне рушило мои планы. Почему вдруг я решила поиграть в добрую фею, точно сказать не могу. Но я помнила, что оба героя очень грустно закончили, а как иначе в русской литературе? Вот и захотелось сломать барьеры.
Попробовать хотя бы.
— Ничего не получится, — заявил Кириллов, глядя в окно, как размывает дорогу. Дождь зарядил добротный, почти стеной.
А я расправила юбку нового платья, одёрнула новенькие перчатки, улыбнулась и, прихрамывая чуть сильнее обычного, направилась к двери:
— Мне очень надо, чтобы дождь прекратился… Будем просить у Бога или у хроникёра?
* * *Антон Лаврентьевич нам не обрадовался, он даже попытался сбежать, но куда ему с переломанными ногами?
— А можно вас попросить, прекратить дождь? — Я стряхнула с одежды воду. Несмотря на зонт, меня можно было выжимать.
Пока добрались до больницы — три раза грязью облили, и это притом, что доехали мы в экипаже. Просто экипаж остановился в десяти метрах от входа в больницу, там же разрушено всё. Всё это время Кириллов мужественно терпел меня, висящую на его локте. Хромать было обидно и очень больно.
Хроникёр прижал к себе тетрадь, оставил попытки уползти и отрицательно помотал перебинтованной головой:
— Последствия могут быть печальными.
— Да будет вам, неужели вы верите в этот бред, Мария Тимофеевна, пара строк не остановят погоду! — Кириллов сложил руки на груди и устало вздохнул. Он мужественно мирился с моими заскоками, но тут я, видать, совсем далеко ускакала.
Но я не отступала.
— Это вопрос счастья одно очень важного человека. Ей и так скоро тяжело придётся, жалко мне её. Чисто по-женски.
— Лизавету Николаевну? — уточнил с заметным презрением Кириллов.
— Да не, эта выкарабкается, — я рассмеялась. — Варвару Петровну.
— Ставрогину?! — схватился за голову Кириллов, а хроникёр сжался на койке, будто боялся, что я его сейчас бить начну. — Совершенно самодовольная женщина. Никого ни во что не ставит, кроме сына своего. С чего вам её жалеть? У неё денег больше, чем у губернатора!
— Деньги есть, а счастья нет — вечная проблема богатых. И я не прошу сделать её владычицей морской, просто останови дождь. Вот злыдни, и чего так ополчились на бедную женщину? Завидуете богатству?
— Ваша блажь обойдётся мне здоровьем! — Антон Лаврентьевич сказал это тихим и слабым голосом.
На что я поинтересовалась:
— Боитесь?
— Нисколько. — Он передёрнул плечами, открыл свою тетрадь и быстро там что-то написал. — Вот, кончено. Теперь уходите и больше не являйтесь! — Мне показали страницу.
Там буковка к буковке было выведено:
«Дождь сегодня перестал».
Ёмко.
— Краткость — сестра таланта, — пробормотала я, завидуя прекрасному почерку.
— Вы же об этом просили? — Антон Лаврентьевич как-то лихо и победоносно улыбнулся. — Мне, с одной стороны, приятно, что вы мне верите, а с другой — страшно.
— Я хватаюсь за любую соломинку, а вы молодец. Вместо того, чтобы написать себе немыслимое богатство или бессмертие, терпите эти издевательства, — я кивнула на перебинтованные ноги.
— Боюсь, если я напишу, что дожил до ста лет, останусь лежать контуженным все это время.
— Все таки боитесь, значит, — я задумчиво кивнула. — Да, всего не предусмотреть. Но если хочешь победить весь мир, победи себя. Однажды вам надоест прятаться, и вы отважитесь на решительные действия. Я буду ждать.
35.
В любви и на войне все средства
от лукавого.
#МариСвидание
Волга в Твери стояла широкая, величавая. В этом месте река делала плавный изгиб, и вода казалась тёмно-синей, почти чёрной под осенним небом. Течение было неторопливым, но сильным — сразу видно, что это главная река России. Берега пологие, местами обрывистые, покрытые жёлтой осенней травой и редкими берёзами. Я запомнила берега другими, полными домов и прохожих, с памятником Пушкину и Афанасию Никитину. С речным вокзалом.
А пока тут построили только длинную деревянную пристань, укреплённую массивными тоже деревянными сваями. Доски, потемневшие от воды и времени, скрипели под ногами. Ходить было страшно.
Но новый колёсный пароход стоил того, чтобы рискнуть жизнью. Белоснежный корпус с золочёной надписью «Вольный» сверкал в заходящем солнце. Два высоких дымохода, выкрашенные в чёрное с красными полосами, гордо поднимались к небу.
Палуба блестела свежей краской, медные детали перил сияли. Пароход выглядел волшебно, я бы и сама на таком покаталась. Но честь выпала Ставрогиной, которая приехала буквально на полчаса позже, чем Верховенский старший.
Их усадили на палубе за стол, накрытый к ужину. Скрипач завёл что-то на классическом. Я координировала действия команды. Пароход должен пройти до Тверцы и обратно. За это время мои жертвы должны были объясниться и влюбиться друг в друга.
Варвара Петровна была в простом чёрном платье. Она сразу оглядела палубу, не обращая внимания на угощение.
— Где Мария Тимофеевна? — спросила она, лицо её выглядело напряжённым. — Я ищу её весь день. Она не живёт с братом.
Верховенский старший, принарядившийся по поводу свидания, нервно посмотрел на боцманскую, где я пряталась. Мне даже подушечку дали, чтобы сидеть удобнее было.
— Давайте поговорим, а затем вместе поищем девушку, — нашёлся Степан Трофимович.
— Что за театральные постановки? — Взгляд Варвары Петровны скользнул по скатертям, по скрипачу, по цветам. Губы сжались в надменную уточку. — Я терпеть не могу фокусов. Не люблю, когда меня водят за нос.
Степан Трофимович повертел цилиндр в руках и аккуратно положил на край стола. На нём был новый сюртук, купленный на деньги Ставрогина, и моя установка: держать себя как мужчина, а не тряпка. И хотя его лицо покраснело от волнения, он мужественно отодвинул стул, ухаживая за своей благодетельной.
— Присаживайтесь. У меня к вам послание. Может быть, это наша последняя встреча.
Они сели друг напротив друга. Скрипач заиграл с удвоенным старание. Официант вынес угощение, заказанное из самого дорого ресторана города. На мой взгляд,