Преступление по Достоевскому - Анна Игоревна Рудианова
Антон Лаврентьевич распахнул зелёные глаза в полном недоумении:
— Не понимаю? Это шутка? — Уголок его рта дёрнулся, стирая улыбку. — Вы говорите загадками, сударыня.
— Напишите, — я подошла к рассказчику и для начала решила поэкспериментировать. Ткнула в тетрадь.— Напишите, что всем фабричным рабочим выплатили деньги. Что они довольны. Что их требования удовлетворили полностью. И больше никаких беспорядков.
— Это ещё зачем? Я же не могу писать того, чего не было.
— А вы попробуйте, и оно будет.
— Что за ерунда? Фабрика закрыта. Никто им не заплатит. Зачем? Кому они нужны? — Голос хроникёра сорвался на повышенный тон, он сбивался и явно паниковал.
— Пишите, и ещё кое-что…
Антон Лаврентьевич нервно рассмеялся.
— Не надейтесь. Я понимаю, что вы пытаетесь сделать. Но только ничего не изменится. История будет повторяться бесконечно, и вам её не изменить!
— Да ладно! Ты в курсе ситуации! А ты уже пытался? — Я подалась вперёд вплотную к больному, нечаянно задев его, и он застонал, но кивнул.
— Конечно. Сразу же, как я написал, что Мария Лебедкина не приехала в город, меня пополам сломало! Я больше не буду ничего подобного делать!
— Но Мария реально не приехала! Её убили на дороге!
Кириллов, молчавший до этого, подошёл и уточнил:
— О чём вы оба? Вы же приехали. Вы могли столкнуться неделю назад на дороге?
— Я помню, что сбил женщину на пути в город, — Антон Лаврентьевич почесал лоб. — Она была нищенкой, но я не смог остановиться…
33.
33.#МариБремя
Бремя, которое ты несёшь, важнее того,
о чём ты мечтаешь.
Поэтому не неси чушь.
#МариБремя
Антон Лаврентьевич насупился и сложил руки на груди, явно не собираясь сдаваться. Тоже мне Джордж Мартин упёртый! Ещё и эпилог мне свояешь! а лучше два, с хеппи-эндом!
— Делайте, что Мария Тимофеевна говорит, — неожиданно подал голос Кириллов.
— Вы ей верите? Это же смешно! — Хроникёр так показательно улыбнулся, выдав свою панику, что я рассмеялась. Смех получился безумным, но счастливым.
— Да у тебя руки трясутся, неужели такая тяжёлая просьба? — Я многозначительно повертела в руках трость. Постаралась, чтобы черепушка сверкала исключительно в сторону койки.
— Мне интересно, насколько вы оба безумны и не заразили ли меня своим безумием. — Кириллов прислонился спиной к обшарпанной стене и, засунув руки в карманы, добавил: — Невозможно, чтобы сказанное вами было правдой.
Антон Лаврентьевич взял дрожащей рукой принадлежности для письма и склонился над тетрадью. Идеальным почерком вывел каллиграфически безупречные строки, а я стояла рядом и диктовала, проверяя каждое слово.
«Пётр Верховенский и Николай Ставрогин отправлены под стражу за свои преступления. Иван Шатов жив и находится в своём доме с женой».
Когда карандаш остановился, я затаила дыхание, прислушиваясь к окружающему миру. Теперь всё изменится? Так просто? Может, ещё попросить себе замок и богатыря? Трёх богатырей… Сколько там у Салтана было? Можно?
— Довольны? — Антон Лаврентьевич занервничал сильнее. Он смотрел то на меня, то на Кириллова, то на дверь. Лоб у него покрылся испариной, а губы были сжаты в побелевшую линию.
Кириллов тоже подошёл и прочитал.
— Это что-то вроде рождественского желания? И теперь вы ждёте, что оно исполнится? — спросил он.
— Была такая надежда. — Так как грома и молнии не последовало, так же как внезапной облавы на героев романа, я разочарованно призналась, что идея была глупой и безнадёжной. Это же фэнтези. Это русская классика. Тут только утроение бед возможно.
Антон Лаврентьевич был со мной согласен, он осматривал палату, словно ожидая какой-то катастрофы.
— Если со мной что-то случится, прошу вас передать эти записи Степану Трофимовичу для печати. — Он осторожно опустил тетрадь на пол и, сложив руки перед собой, завертел перстнем на большом пальце.
— А ты не такой скромным, каким пытаешься казаться, — Я прикинула, что тут тетрадей на три «Войны и мира» хватит. Но пообещала. Жалко, что ли? — Не надоело постоянно одно и то же писать?
— Я не чувствую тяжести повторения, — вздохнул хроникёр.
И мне его даже стало немного жалко. Бедолага так мучается, у меня бы уже рука отсохла.
Вдруг потолок над нами хрустнул. Звук оказался резким, гулким, будто кто-то ударил по камню тяжёлым молотом. Мы синхронно вскинули голову. По штукатурке побежала широкая трещина, посыпалась крошка сверху, секунда — и весь чердак рухнул на нас.
— Отойдите! — крикнул Кириллов.
Грохот разнёсся по палате. Обвалились доски, упала тяжёлая балка, держащая свод, в воздух поднялись густые клубы известковой пыли. Я успела только закрыть лицо руками. Каменная крошка больно ударила по голове и плечам. В уши набилась мусорная пыль. Я закашлялась, глаза слезились, дышать стало трудно. Я ничего не видела и даже оглохла на секунду.
Но качнула головой, стряхивая обломки, и крики достигли моего слуха. Послышались тяжёлые ругательства, скрип койки, звон меди и топот ног.
Я попыталась встать, но правая нога, как обычно, подкосилась. Меня подхватил под локоть Кириллов и потащил к двери, а я повисла на нём, нелепо волоча ноги по засыпанному обломками полу.
— Быстрее! Ещё обвалится! — кричал он. — Придите же в себя!
В коридоре уже суетились люди. Врачи, сёстры, пациенты. Все кашляли, отряхивали одежду, протирали лица платками. Кто-то плакал, кто-то громко ругался. Я огляделась. Антона Лаврентьевича среди них не было.
Кириллов, видимо, это тоже понял, он посадил меня прямо на пол возле одного из врачей, и вернулся в палату с несколькими санитарами. Вместе они вынесли хроникёра.
Антон Лаврентьевич висел неподвижно на руках у Кириллова. На лбу у хроникёра кровоточила ссадина, а ноги были неестественно прямыми.
— Все целы? — Врач в помятом халате проверил пульс у Антона Лаврентьевича. Облегчённо кивнул, подтвердив, что тот жив. — Остался там кто-то?
Кириллов отрицательно покачал головой. У него весь пиджак стал белым от пыли, глаза были дикими и испуганными, но видимых ран я не заметила.
Удивительно, что поток обвалился только в палате хроникёра. Остальные пациенты просто прибежали на шум, они рассматривали нас и переговаривались между собой.
— Да, старое здание, давно чинить пора, — почесал голову врач, осматривая слетевшую с петель дверь.
Теперь я его узнала. Он меня осматривал как только я попала сюда. Доктор Френцель, кажется.
34.
34.#МариНевозможное
Иногда самое невозможное на свете —
самое простое:
мир, любовь, солнце.
#МариНевозможное
Проснулась я в своей постели от боли, нога ныла и тянула, так, будто у меня перелом сразу в трёх местах.
Оказалось, что разбудил меня стук в дверь. Васька нетерпеливо расхаживал у порога, заложив руки за