Бабник. Назад в СССР 4 - Роман Фабров

Я не выдержал и рассмеялся.

— Так, оказывается, она у нас теперь не Ирочка, а зайчик?

— Зайчиха, ага! — фыркнула бабушка и легонько потянула Ирку за щёку. — Хитрая какая стала. Теперь только отвернёшься, как обязательно что‑нибудь стащит.

Ирка захихикала и обвила меня руками за шею.

Я посмотрел на них обеих и вдруг поймал себя на совершенно простой мысли.

Вот он. Родной дом.

После почти двух недель больничных стен, белых халатов, уколов и запаха лекарств мне хотелось только одного — никогда больше отсюда не уходить.

А дальше потянулись скучные, однообразные дни.

Я целыми днями в основном читал вчерашние батины газеты, какие-то книги и тупо пялился в телевизор. Поначалу даже находил в этом какое-то удовольствие, но через дней десять уже начал откровенно скучать.

Отдушиной стало только то, что примерно через неделю ко мне начали почти ежедневно забегать то Ленка Лосева, то Мишка Смирнов. Они приносили из школы домашние задания по разным предметам, пересказывали последние новости и заодно следили, чтобы я окончательно не зарос мхом в собственной квартире.

Ну и Татьяна, само собой, приходила к нам в гости почти ежедневно. Однако заняться любовью с ней мне не позволяла постоянно находившаяся дома бабушка, поэтому максимум, что мы делали, это целовались в моей комнате. И то чуть пару раз бабушка нас не застала. Вот такие дела.

А по вечерам, когда делать было уже совсем нечего, я открывал учебники и принимался самостоятельно разбирать алгебру, геометрию, физику и всё остальное, делая домашние задания. Как ни странно, постепенно меня это даже стало затягивать.

Когда учился там, в двадцать первом веке, у меня были вполне себе приличные оценки, но прошло уже сколько лет, и многие школьные предметы я просто позабыл. А вот теперь вдруг получил возможность спокойно освежить их в памяти, да ещё и без всяких контрольных и самостоятельных работ.

В общем, жизнь у меня была скучная, но вполне мирная.

Раз в три дня я исправно ходил на перевязку в местную поликлинику. Правда, потом и это дело забросил. Бабушка однажды посмотрела, как медсестра меняет повязку, и совершенно спокойно заявила:

— Лёш, а чего ты туда будешь таскаться и стоять по два часа в очереди? Ума тут большого не надо. Повязку снять и новую наложить, да зелёнкой помазать — и все дела.

Я сначала хотел поспорить, но потом подумал: действительно, чего я туда буду ходить?

В итоге махнул рукой и перестал посещать поликлинику.

Тем более на улице установились такие морозы, что мама не горюй. Выходить из тёплой квартиры совершенно не хотелось. Стоило только открыть дверь подъезда, как морозный воздух моментально забивал лёгкие, а нос начинало безбожно щипать.

Так что я окончательно перешёл на домашний режим.

Школа была где-то там, за окнами. Некоторые комсомольские дела тоже приходилось решать на расстоянии.

Но главная задача на ближайшее время сводилась к довольно простой вещи: не сойти с ума от скуки и как следует подготовиться к возвращению в школу.

В общем, дни продолжали лететь один за другим, пока в какой‑то момент мне окончательно не осточертело сидеть дома. Вроде бы и читал, и телевизор смотрел, и уроками занимался, а всё равно хотелось увидеть живых людей, нормального общения и хотя бы одним глазком взглянуть, как там обстоят дела в школе без меня.

И вот однажды я решил всё‑таки сходить.

Тем более в детском саду у Ирки как раз закончился карантин, и я утром сам предложил маме отвести мелкую в садик.

— Лёш, только смотри за ней в оба глаза, — сказала она, поправляя на Ирке шапку и шарфик. — И ещё следи, чтобы она снег не ела!

— Да понял я, понял.

— Я серьёзно. Только отвернёшься — а она опять за своё.

Я посмотрел на Иришку и погрозил ей пальцем, а мама только покачала головой.

На улице было морозно, но не то чтобы очень. Щёки слегка пощипывало, снег хрустел под ногами, а изо рта вырывался белый пар. Иришка бодро топала рядом, то и дело поглядывая под ноги в поисках вкусного снега.

— Даже не думай, — предупредил её я. А она только недовольно фыркнула.

До садика мы добрались без приключений. Я передал сестрёнку воспитательнице, дождался, пока та заберёт у неё пальто и шапку, и только после этого отправился в сторону школы.

Нужно было проведать друзей, посмотреть, как там идут дела, да и просто снова почувствовать себя человеком, а не раненым пациентом, который за последние недели изучил потолок собственной комнаты до самой последней трещинки.

Школа встретила меня непривычной тишиной. Уроки уже начались, поэтому коридоры пустовали. Я на мгновение остановился, оглядывая знакомые стены, и поймал себя на странном ощущении: вроде бы всё осталось прежним, а я уже успел по этому месту соскучиться.

Первым делом решил заглянуть в комсомольскую комнату.

Ключ от неё у меня, само собой, был, однако он не понадобился. Дверь оказалась приоткрыта, а изнутри доносился до боли знакомый голос Зойки. Судя по интонации, она кого‑то сейчас вовсю отчитывала.

Я невольно улыбнулся. Вот уж что действительно не менялось! Стоило мне услышать этот голос, как сразу вспомнились бесконечные споры, собрания и её привычка воспитывать окружающих с таким видом, будто на ней одной держится весь школьный комсомол.

Я заглянул внутрь и громко крикнул:

— Ну что, комсомольцы, не ждали? А Лёха Гаранин всё равно припёрся!

Зоя и сидевший напротив неё парень одновременно повернули головы. По их ошарашенным физиономиям я понял, что эффект получился что надо, и рассмеялся.

Парнем, кстати, оказался не кто иной, как Серёга — гитарист из школьного ансамбля. Зойка от радости тут же вскочила со стула и едва не бросилась меня обнимать. Пришлось кое‑как осадить её радостный пыл, а то ещё немного — и задушила бы меня от избытка чувств. А у меня пузо‑то ещё окончательно не зажило.

Серёга тоже явно обрадовался. Оно и понятно: когда‑то я подкинул ребятам музыку и текст одной популярной песни, и именно она стала их единственным настоящим шлягером. После этого они, конечно, пытались писать что‑то самостоятельно, но, если честно, получалось у них так себе. Музыка ещё куда ни шло, а вот стихи иногда звучали настолько наивно и по‑детски, что самому Серёге было неловко это дело играть.

Наконец, когда первые эмоции улеглись, а объятия и рукопожатия закончились, я посмотрел на обоих:

—