Большой игрок 4 - Эрли Моури
— Я представляю! Боги! — за моей спиной сдавленно произнесла Анна.
— Через какие испытания она прошла, чтобы разыскать того, кого она принимала за Талиара — так представился Весериус! Жестоко разочароваться и после всего этого вот так жестоко и глупо погибнуть! — добавил я. — И сейчас совсем не важно, был ли у нее ребенок или нет, и от кого он, если был.
— Прости, Аппельсин… — я почувствовал руки Ольховской. Нежные и в тоже время сильные, они обняли меня, баронесса прижалась ко мне сзади. — Я сейчас заплачу! Я не имею права плакать! Мне Анджей запрещал. Я сама себе запретила! Но я иногда не могу быть послушной, — она шмыгнула носом, ее лицо прижалось к моей спине.
Мы так стояли с минуту. Молча, неподвижно. Я смотрел на мертвую Чайку и чувствовал, как руки Ольховской обнимают меня с истинно душевным теплом. Не знаю, куда смотрела Анна, что чувствовала, но сердечко ее билось часто.
— Ань, ладошку чуть выше… — попросил я, ощутив, что ее пальцы близки к тому месту, куда попала пуля.
— Почему? — не поняла она.
В эти минуты, да и весь сегодняшний вечер мы как-то не всегда понимали друг друга. Что она имела в виду под «почему»? Почему все вышло так несправедливо? Почему на долю Чайки выпала такая судьба? Или почему там нельзя держать руку?
— Там у меня, наверное, рана. Пуля попала, — ответил я, придерживая ее ладонь.
— Пуля? Естэс хоры умыслово⁈ — встрепенувшись, снова повторила Ольховская. — Что там у тебя⁈
Я повернулся и начал расстегивать сорочку. Пальцы баронессы поспешили помочь.
— Как это может быть пулей? — Анна с изумлением смотрела на лиловый, почти черный синяк на моем животе.
Тут ее губы вздрогнули, ротик приоткрылся и издал сдавленный звук: «Оо!». Тонкий палец Ольховской указал на едва заметный кружок в центре синяка. Похоже он и был той самой пулей. Все-таки сработала моя «Камнекожа»! Отлично сработала! Сейчас появился тот самый нечастый случай, когда я должен благодарить Весериуса: защитная магия магистра на самом деле оказалась на удивление эффективной.
— Наверное, рикошет, — осторожно предположила Анна.
— Нужно водкой обработать, — сказал я, решив не объяснять ей про «Камнекожу», а то еще снова обвинит меня во лжи.
— Какой водкой! Тебе нужно арроис, красный лед или сперид хелд! Есть в аптечке? — глаза баронессы стали строгими.
— Может и сперид х… — я не знал, что это за хрень, и не стал уточнять. Из-за Чайки на душе творилось такое говно, что лишняя порция боли станет попросту незаметной. Вцепился ногтями в металлический цилиндрик и выдернул его из себя, лишь прорычав и сделав звериную морду.
— Аппельсин… Как ты похож на моего брата! Анджей сам вынимал из себя арбалетный болт! Только ты, к счастью, жив! И тебя, — ее ладонь нежно погладили мою грудь, — не берут ни пули, ни смертельные пальцы хетайлы. Где у тебя аптечка? Посмотрю, что есть.
— Внизу, в столовой. Там, где свет горел, — ответил я, совсем не возражая против лечебных процедур ее руками. Ради такого мог бы пулю принять еще. Только без глубокого проникновения.
— Это внизу от лестницы налево? — уточнила Анна.
— Да. Сама не сможешь найти. Пойдемте, ваша милость, — я подумал, что ситуация в этот вечер не та, в которой можно позволить даме без опаски ходить по незнакомому ей дому. Ведь помимо трех трупов внизу лежал еще связанный Крапуль. Хоть я затянул надежные узлы, мало ли. Вдруг, он такой ловкач, что смог освободиться. И фургон, который дожидался этих выбляд*ков, успел уехать раньше, чем я выбежал из дома. Кучер явно их человек и вполне мог поехать за подмогой. Да, теперь у меня имелся трофейный пистолетик марки «Добрыня». Однако теперь, какое бы оружие ни имелось в арсенале, следовало быть настороже.
Кстати, Анна знала одного из убитых. Того, которого я снес ударом магии. Якобы его называли Кренделем и слыл он человеком очень опасным, профессионально промышлял убийствами и прочими мерзкими делишками. Работал Крендель вовсе не на Малевича, а на некого Упыря. Однако моя голова в этот вечер была занята другими мыслями, и я не старался поместить в нее взаимосвязь всех этих упырей, кренделей и прочих малевичей.
— Саш… — Ольховская назвала меня по имени, когда мы спускались по лестнице как раз мимо разорванного тела Кренделя. — Скажи правду, тебе Чайка очень дорога?
Сложный вопрос. Охренеть, какой сложный. Я даже не знал, как на него ответить быстро и честно. И нечестно тоже не знал.
— Я вижу ее первый раз и знаю лишь один вечер. Хотя где-то там, — я приложил руку к голой груди. — Есть что-то такое… Остаточное. Наверное, это память тела. Память, которую оставил во мне Весериус. Да, Лариса мне дорога. Дорога, Ань, — неожиданно для самого себя решил я. — За этот короткий вечер как-то зацепила, стала близка. Не подумай, речь не о том, будто она меня зацепила как женщина. Зацепила, как человек, прошедший через большие страдания в поисках своего возлюбленного.
— Меня это тоже зацепило, — признала Ольховская — некоторые словечки она переняла от меня. — Представляешь, ее история, рассказанная тобой всего в несколько слов, вызвала слезы. Я очень редко плачу. Почти никогда, а тут… — сойдя с последней ступени, Анна вдруг выхватила шпагу и подскочила к стонущему Крапулю. — Еще раз спрашиваю, кто в нее стрелял⁈ Отвечай, быдлячий выродок! — острие Яна Леи вспороло его сюртук и неглубоко порезало бок мерзавца.
Он заверещал, словно из него жилы вытягивали:
— Не я, ваша милость! Всеми богами клянусь! Не я! Дубина, наверное! Он ближе всех был!
— Есть один способ. Только не знаю, насколько он верный, — сказала баронесса, отходя от Крапуля.
Я потерял ход ее мысли, не понимал, куда она сейчас клонит. Ведь пару минут назад говорили о том, насколько мне дорога Чайка.
— Я все думаю про эту девочку, — пояснила Ольховская, идя за мной к столовой. — В общем, у меня в сундучке хранятся свитки. Древние магические свитки. Анджей считал, будто они древнее первых пирамид. Несколько свитков его, и несколько моих — купила их за очень большие деньги в Варшаве, когда