Я стану лордом! - Иннокентий
— Ты сожгла себя.
— Я сожгла прикрытие. — Она слабо улыбнулась. — Тихой больше не буду. Громоотвода больше нет. Теперь мы оба громкие. Теперь ловят обоих.
— Гинек и так знал.
— Гинек знал. А теперь знают все. — Ленка открыла глаза. — Знаешь, что смешно? Я двадцать семь лет держалась одного правила. Не быть крайней. А сегодня встала на воз и сказала десяти тысячам: вот она я, крайняя. Подписываю. За обоих.
Вит ничего не сказал. Он сидел рядом и держал её руку. Холодную, лёгкую.
* * *
Бумаги из сумки Збынека Ленка прочитала ночью. Вит дал ей их, потому что сам читал местное письмо медленно, а здесь была не местная рука.
Она читала долго. Он смотрел, как меняется её лицо.
— Глеб, — сказала она наконец. Голос был другой. Совсем трезвый.
— Что?
— Золотая нить. — Она смотрела мимо него, в воздух над бумагами. — Та, что от Гинека за Обод. Я её теперь читаю. Целиком. — Она положила бумаги на одеяло. — Это его письма Кесарю. Копии, для Збынека: тот должен был везти тебя через Железные Ворота. И ответ кесарского воеводы.
Вит взял верхний лист.
Тёмная бумага. Белые буквы. Ровные, без клякс.
«…Корона больна бесом, и Сейм не в силах её исцелить. Если Ваше Кесарское Величество примет Корону под руку свою как покровитель Окна, я открою Железные Ворота в тот день, когда уйдёт Метла. Войско Ваше войдёт как гость и избавитель…»
И ниже, на другом листе, на хорошей белой бумаге с печатью — железная корона на трёх башнях:
«…Авангард из четырёх тысяч уже в перевале и ждёт знака. Наместничество Короны за Вами, граф, как условлено…»
Вит опустил лист.
— «Обязательство, — сказала Ленка тихо, глядя в пустоту. — Сторона первая: Гинек, граф Мразовский. Сторона вторая: Кесарь. Предмет: открыть Железные Ворота. Встречное: наместничество Короны». — Она помолчала. — Гинек тридцать семь лет назад выбросил короля в окно, чтобы над графами не было никого. А теперь он продаёт Корону Кесарю. Чтобы над ним был Кесарь.
— Чтобы над ним не было меня, — сказал Вит.
— Чтобы над ним не было беса, — поправила Ленка. — Он правда так думает, Глеб. Он правда считает, что Кесарь лучше.
Вит смотрел на печать. Железная корона на трёх башнях.
За Ободом, на севере, в Железных Воротах, в перевале, стояли четыре тысячи кесарских солдат и ждали знака.
До равноденствия оставалось две недели.
Глава 34
Копии писал он сам.
Ленка сказала: надо сто. По одной на каждый замок, на каждый монастырь, на каждый город, где есть рынок и колокол. Чтобы прочли на площадях. Чтобы прочли в церквях, где неделю назад читали анафему. Писцов в лагере не было. Монахов, которые умели писать, — тем более: монахи были на другой стороне.
А у Вита были руки писаря.
Он сел за стол в шатре вечером, взял перо — и рука пошла сама. Мелкий ровный почерк с длинными хвостами у «р» и «у». Почерк настоящего Вита, который вёл счета Ольдржиха и писал под тюфяком плохие стихи про рыжие волосы. Шатилов никогда в жизни так не писал. Шатилов писал как курица лапой, и на последнем курсе училища преподаватель вернул ему конспект со словами «расшифруйте». А эта рука выводила буквы, как гравёр.
Он писал всю ночь. Двенадцать копий. Утром у него не разгибались пальцы.
На второй вечер к нему пришёл Ярек.
Мальчик стоял у входа в шатёр со своей книжкой вопросов под мышкой и смотрел, как Вит пишет. Долго. Потом подошёл, сел рядом на сундук и сказал:
— Я тоже умею. Мама учила. Хорошо умею.
Вит посмотрел на него.
— Это письма предателя, Ярек. Ты понимаешь, что тут написано?
— Понимаю. — Ярек кивнул. — Дядя Гинек хочет отдать Корону Кесарю. Чтобы над всеми был Кесарь. — Он помолчал. — Мама плакала, когда читала. Я никогда не видел, чтобы мама плакала. Даже когда отец умер.
Вит протянул ему перо.
Они писали вдвоём до утра. Ярек — медленно, высунув кончик языка, старательно, с кляксами, которые потом соскабливал ножиком. Вит — быстро. За ночь — двадцать копий.
Под утро Ярек уснул прямо за столом, щекой на недописанном листе. Вит не стал его будить. Укрыл плащом и вышел наружу.
* * *
Дорота читала письма на второй день, при нём, в его шатре. Медленно. Все. Потом положила последний лист на стол и долго сидела, глядя на печать с железной короной.
— Гинек всегда говорил, — сказала она наконец, — «лучше чужой, чем бес». Когда я была маленькая. Я думала, это поговорка. Про соседей. Про то, что лучше не связываться.
Она встала.
— Я его любила, лорд, — сказала она. — Он меня кормил белым хлебом, когда в Хлумце ели кору. Он меня учил читать. Он меня выдал замуж. — Она помолчала. — А теперь он отдаёт мою землю тем, от кого Ворота строили.
Она пошла к выходу. У полога обернулась.
— Сколько копий нужно?
— Сто.
— Я напишу двадцать, — сказала Дорота. — У меня хороший почерк. Гинек учил.
* * *
Ленкины люди повезли их в ту же ночь.
Ружицкие рыцари — по замкам, по графским дворам. Им верили: рыцарь с серебряной розой на плаще был свой, панский. Метляки — по деревням, по рынкам. Им верили по-другому: кметы слушали кметов. А ещё были попы.
Попов было немного. Человек двадцать. Деревенские, нищие, в залатанных рясах. Те самые, что ждали «двоих» из старого пророчества и не читали анафему, хоть им и велели. Шимон знал их всех. Он сам ходил к ним. И они читали письма Инея в своих церквях — с тех же амвонов, с которых должны были читать проклятие.
Первые вести вернулись через сорок уже на второй день.
Гронов. Старый граф Яромир встал с постели, впервые с тех пор как узнал о смерти шурина. Велел привести себя в Сеймовый зал своего замка. Слушал, как читают. Потом сказал: «Кесарь? Мой отец воевал с Кесарем у Ворот. Три года. Я тогда был мальчишкой. Я помню, как отец вернулся без руки». И отозвал из коалиции половину своих рыцарей. Половину. Не всех.
Тынец. Граф тынецкий снял свои синие знамёна ночью и увёл всё войско домой, не попрощавшись. В лагерь коалиции у Сухого брода прислал письмо, одну строку: «Тынец за Кесаря не воюет».
Хлумец. Молчал.
Липа. Граф-постник Индржих заперся в монастыре и молился. Его рыцари остались в лагере.