Я стану лордом! - Иннокентий
Этот был другой.
Левая половина лица была красная, бугристая, блестящая, без брови, без ресниц. Ухо — комок. Волосы с той стороны не росли. Правая половина осталась прежней — красивой, бледной. От этого было хуже, чем если бы обгорело всё. Левая рука висела на перевязи, пальцы торчали врозь, скрюченные, как когти. На правом запястье — белая повязка.
— Графиня, — сказал Збынек. Голос у него был хриплый: горло, видно, тоже обожгло. — Пришли.
— Пришла.
— Одна?
— Двое у коней. Не войдут.
Збынек кивнул. Посмотрел на неё долго, одним живым глазом и одним — который на обгоревшей стороне не до конца открывался.
— Дядя Гинек сказал, вы придёте, — сказал он. — Я не верил.
— Почему?
— Потому что вы с ним. — Он усмехнулся половиной рта. — Все говорят. Что вы с ним спите. Что вы его околдовали или он вас. Что вы дядю своего отравили, чтобы ему отдать Ружице.
— И что говорит дядя Гинек?
— Дядя Гинек говорит, что вы умная. — Збынек сел обратно на помост. — И что умные всегда продают первыми.
Алёна ничего не ответила.
* * *
Он положил на помост бумагу. Тёмную, плотную. На ней — белыми буквами — то же, что в письме, только длиннее. Сроки. Место. Условия.
— Он вам верит, — сказал Збынек. — Ходит к вам один. Без охраны. Все видят. — Он помолчал. — Позовёте его — придёт. Куда скажете.
— Куда?
— Хлум. — Збынек ткнул скрюченным пальцем в бумагу. — Что от Хлума осталось. Церковь каменная, без крыши. Через четыре ночи. Скажете ему — переговоры. Тайные. От Гронова, от старого Яромира, который хочет выйти из коалиции. Он поверит. Он хочет, чтобы Гронов вышел.
— А дальше?
— Дальше — мы. — Збынек улыбнулся. — Сорок лучших. Не Оконники с повязками, которые горят в воротах. Лучшие. Дядины. Те, кто держит Мразов. Звездарь с «тишиной», чтобы он не услышал. Звездарь со «страхом», чтобы его конь не пошёл. Сети. Цепи. — Он помолчал. — Живым. Дядя хочет живым.
— А вы?
Збынек долго смотрел на неё.
— Я хочу, чтобы он сдох, — сказал он тихо. — Он убил моего брата. Он надел его тело. Он ходит в нём, говорит его ртом, носит его имя. Вит был тряпка. Мямля. Заика. Я его бил, сколько себя помню. — Голос у него сорвался. — А он был мой. Понимаете? Мой брат. А этот — нет.
Алёна молчала.
— Но дядя сказал — живым, — сказал Збынек. И усмехнулся. — Значит, живым. Я дядю слушаюсь.
* * *
— Подписывайте, — сказал Збынек и подал ей перо.
Чернила были обычные. Чёрные. Белилами писал только Гинек.
Алёна взяла перо. Посмотрела на бумагу. На своё имя, выписанное белым внизу, и пустую строку под ним.
— Почему? — спросил вдруг Збынек.
Она подняла глаза.
— Что «почему»?
— Почему вы это делаете. — Он смотрел на неё внимательно, всем лицом, и обгоревшим, и целым. — Дядя сказал — умные продают первыми. Но я хочу от вас услышать. Он вас вытащил из шатра. Он вас сделал графиней. Он за вас рыцарей резал на пиру. Все говорят — вы с ним. Почему?
Алёна подумала.
— Потому что это выгодно, — сказала она.
Збынек засмеялся. Хрипло, коротко. И она увидела, что он поверил. Сразу. Целиком. Потому что это был единственный ответ, в который здесь верили все. Гинек, Сейм, Лига, Церковь. Выгодно — значит, правда.
Она подписала.
Перо скрипнуло по бумаге. Буквы вышли ровные, мелкие, с наклоном — не Ленкины, её собственные, пермские. Она никогда не умела подделывать чужой почерк.
И тут же, в ту же секунду, нить над бумагой изменилась.
Пунктир сомкнулся. Стал сплошным. Красным, ярким, как свежий порез. Натянулся от неё — от её груди, от сердца — на север, сквозь стену мельницы, сквозь ночь, к белому замку.
«Обязательство. Сторона первая: Магдалена, графиня Ружицкая. Сторона вторая: Гинек, граф Мразовский. Предмет: выдать носителя живым. Место: Хлум, церковь. Срок: четвёртая ночь. Подтверждено подписью».
Красная нить. Толстая. Тяжёлая. Она почувствовала её вес — не телом, чем-то другим. Как будто на грудь положили камень.
Збынек свернул бумагу. Спрятал за пазуху.
— Четвёртая ночь, — сказал он. — Хлум. Не опоздайте, графиня.
— Я никогда не опаздываю, — сказала Алёна.
* * *
Они ехали назад шагом. Добеш молчал, Ян молчал. Она молчала.
Ночь была ясная, морозная. Метла висела над Ободом — бледная, уже совсем бледная, с коротким хвостом. Уходила. Меньше трёх недель.
Красная нить тянулась от неё на север и не гасла. Алёна смотрела на неё всю дорогу. Иногда закрывала глаза — нить оставалась. Она её не видела — чувствовала. Как зубную боль. Как долг, который надо отдать к сроку.
Она думала о маме. О том, что мама в Перми, наверное, так и стоит у телефона, и у неё восемь вечера. О том, что если бы мама увидела её сейчас — в шубе, на коне, с красной ниткой из сердца, с подписью на чужом договоре, — то не узнала бы. Сказала бы: «Алёнушка, ты что, похудела?» И больше ничего. Мама никогда ничего не спрашивала. Как Вит.
Она думала об отце, который подписывал за других.
Она думала о том, что сделала сегодня ночью. И три ночи назад. И о том, что пути назад нет.
Лагерь показался впереди — огни, костры, тёмные горбы возов. Шатёр с виселицей в середине. В шатре горел свет.
Он не спал.
Алёна остановила коня у края лагеря. Посидела в седле. Добеш и Ян ждали.
— Ваша милость? — спросил Добеш.
— Ничего, — сказала она. — Езжайте. Я сейчас.
Они уехали.
Она сидела на коне и смотрела на свет в шатре.
Теперь главное, подумала она, чтобы он не узнал раньше времени.
Глава 33
Он знал.
Она пришла к нему в ту же ночь, когда держала письмо над свечой. Через час после того, как он отошёл от её шатра и вернулся к себе. Он сидел в темноте, не зажигая огня, и слушал лагерь. Потом услышал шаги. Лёгкие, быстрые. Полог откинулся.
Она села напротив. Положила на стол письмо. Тёмная бумага, белые буквы. Вит зажёг свечу.
— По договору, — сказала Ленка. По-русски. — Вслух.
И рассказала. Всё. Письмо. Красный пунктир над столом. Слово Окна. Белые нити Гинека, на которых везде «исполнено». И то, что она считала. Актив, пассив. Ружице. Сорок тысяч. Яма. Девяносто восемь лет.
— Я посчитала, — сказала она. — Честно. Как считала бы для любого клиента. Выгоднее — отдать.
Вит молчал.
— Я тебе это говорю, — сказала Ленка, — потому что