С любовью. Стая - Сергей Анатольевич Кусков
— Хорошо, пока оставим это, — вижу, ещё чуть и додавлю, но пока не надо торопиться. — Второй вопрос, — продолжала наставница, — повесить её не получится. Дворян нельзя вешать. Или обезглавливание, или расстрел. Обезглавливание — сразу нет, у нас в стране уже более ста лет это делает исключительно машина. Предлагаешь мне и девочкам быть в расстрельной команде?
— Ну, так все же в этой команде будут знать, что это понарошку? Почему нет?
Тётка замялась. Я же переключился на воеводу.
— А с вашей стороны что? Получится на ночь глядя организовать «тройку» из представителей разных сословий с юридическим образованием? Чтобы за ночь приняли решение и вынесли приговор?
— Это очень трудно, — покачала та головой. Но знаешь… Давай снимем это на камеру местного телевидения, и после я запущу данный эпизод, как поучительный: «Что может с вами случиться, если будете делать так-то и так-то». Если подходить с точки зрения педагогики, и делать ради неё, а не чтобы молодецкую удаль потешить — людей найду.
— Ох, боярыня, — картинно вздохнул я. — Что ж ты меня так не любишь? Я о государстве забочусь, об имидже власти, а ты «удаль молодецкая».
— Ну, люди разные, — пошла она на попятную. — И тебя я пока ещё не сильно долго знаю.
Ладно, отмаз засчитан.
— Хорошо, как ты и просишь, сделаю, — сдалась она. — От дворянского собрания региона будет кто-то, от купеческих гильдий и кто-то из мещан. Или из адвокатов, или директор какой-нибудь маленькой фирмы. Сразу говорю, они будут знать итог, что девку не расстреляют, а потому будут строгими — если почувствуют, что доказательств не достаточно, могут и оправдательный приговор вынести. Ибо если педагогика — так педагогика, никто не должен подкопаться к верности их решения. Все сомнения будут трактоваться в пользу обвиняемой. И после этого в гражданский суд вы это дело уже не впихнёте, ваши высочества, ибо как, если военный трибунал по месту свершения преступления оправдал? Готовы рискнуть?
Я посмотрел на сестру. Та смутилась, но кивнула:
— Думаю, ребята справятся. Там слишком много вскрылось, есть подписи понятых, показания стражниц.
Я повернулся к Гусевой:
— Боярыня, действуем. Собирай трибунал.
О чём это я? О том, что у нас ВОЕННАЯ операция. И это на самом деле так, все документы нам выписали, как на оную, с боевыми выплатами без кавычек личному составу, и износ вертолётов также будет списываться по статье «участия». А на войне вместо суда у нас что? Правильно, военно-полевой суд! С упрощённой системой судопроизводства. Только сегодня, только в пределах изгороди приюта мы можем осудить шеф-повара, двигавшего мясо и прочие продукты «налево» и частично себе домой, военно-полевым судом, как мародёра, обиравшего в зоне боевых действий гражданское население.
Очень скользкий момент, ибо военно-полевой суд должен состоять из военных, в нашем случае — хотя бы офицеров дружины. И захоти мы реально расстрелять с его помощью кого-то — потом проблем не оберёшься — заморишься доказывать, что право имели, и, разумеется, никакой гражданской «тройки» быть не может. Но я решил попробовать скрестить ужа и ежа, гражданскую «тройку» для веса, работающую по законам военного времени. Задача не наказать, а попугать. В условиях феодального права, с учётом того, что мы — мажоры, которые могут зарваться, может сработать. Нас потом поругают за превышение, но человека жизни к тому моменту уже лишим — почему нет? Нам, как принцам, и не будет в итоге ничего, кроме ругани, максимум временной ссылки. Я б на месте того, кому зачитывают приговор о расстреле, напрягся бы. А потому да, куча нарушений, да, так нельзя делать, но мы и не собираемся доигрывать до конца, и в прекрасный момент закруглим фарс и передадим дело гражданскому ведомству, которое полностью процесс контролирует, ибо возглавляло по нему сбор всех данных. Раскусят нас журналисты? Да и пофиг! Преступление есть? Есть. Дело у стражи? У стражи, где и должно быть. Судить обвиняемую будет уездный суд? Так точно! А что там детвора устроила за забором приюта… А кого это трогает! Куражились царевичи, игры играют. Там, за территорией, юридически зона боевых действий, право имеют. А вот зрители, смотрящие репортаж о таких проделках юных принцев, сто раз подумают, а точно ли то была игра? А вдруг в следующий раз окрика на шмакодявок не будет — не успеют окрикнуть, и конкретно ты, попавший под жернова, жизни в такой же ситуации лишишься? Я б струхнул.
— Саш, сыграй что-нибудь? — попросила Маша, когда мы, проверив все дела в виде постов охраны и работы оперов, и бесед с журналистами, свалились на облезлый диванчик в помещении, которое хотелось назвать «гостиной». Тут играли дети, куча игрушек, и на нас уже никто не обращал внимания. В том числе Ксюши, обе, играющие вместе со всеми. — А то получится, зря гитару протаскал.
— У меня такое чувство, что я что-то забыл, — признался я, задумавшись.
— Что?
Пожал плечами.
— что-то очень важное. Не прощу себя, если не сделаю этого. Но вспомнить не могу.
— Так… Указание для приютской дружины раздал… — начала мозговой штурм сестрёнка.
— Дружины? — не понял я. — Это о чём ты?
— Ну, слово «префект» не заходит, — призналась она. — Я общалась с детьми, они просто не знают, что это. А слово «дружина» просто и понятно. Они решили, что будут называть себя «приютской дружиной». По поводу администрации пока не скажу — её пока нет, но рядовые воспитатели обещали поддержать начинание и контролировать, что они там будут делать. Всем понравилось, что сами дети помогали устанавливать дисциплину и порядок.
— Дай бог!.. — потянул я и нахмурился. Что я упускаю? Если не дедовщину, то какой вопрос свербит?
В этот момент в «гостиную» вошла Тулина. Подошла, села… Прямо на пол, напротив нас. А чего, дети же по полу ползают, играют, чего б и нет?
— Саш, Мария Карловна… — К Машке на «ты» она пока не может. — … Есть разговор.
— Ох, горе мне! — Машка хлопнула себя по лбу. — Радомила, если ты Сашу на «ты»,