Око Индры - Рафаэль Миргалиевич Тимошев

что против обыкновения сэр Чарльз так и не посвятил меня в свои планы, а на попытки что-либо узнать отвечает уклончиво либо с раздражением обрывает. И это после почти пяти лет совместной работы! Теперь он откровенничает только с круглолицым коротышкой Кроувлем, человеком жестоким и безнравственным – судя по рассказам свидетелей сипайского бунта прошлого года. О его зверствах при подавлении восставших я немало наслышался еще в Мируте…

Под стать Кроувлю и его помощник – капитан Гелихард, никогда не расстающийся с бутылкой виски. Этот туповатый военный готов выполнить любой и – с особым удовольствием, как мне кажется – самый жестокий приказ своего начальника. Впрочем, возможно, я столь бескомпромиссен к этим служакам из-за проклятой ипохондрии, которая охватила меня в последние дни. Единственный из военных, общение с которым не вызывает у меня раздражения – это лейтенант Деликтон. Генрих мой ровесник. Возможно, этим и объясняются сразу сложившиеся между нами дружеские отношения. Мне нравится его открытая, романтичная, но вместе с тем смелая натура. Трудно понять, как ему удается уживаться с такими солдафонами, как Кроувль и Гелихард. В их окружении даже профессор потерял свой прежний облик одержимого ученого и стал походить на грубого и раздраженного чиновника.

Правда, вчера вечером произошел довольно-таки странный случай. Так же, как сегодня, лил изматывающий дождь. После коротания времени с Генрихом, я удалился в свою палатку и собрался было затушить свечу и лечь спать, как в шуме дождя различил чей-то голос снаружи, который сначала даже не узнал:

– Питер, вы не спите?

– Нет, входите, – еще не понимая, кого принесло ко мне, отозвался я.

Пола палатки приоткрылась, и, разбрызгивая с плаща влагу, вошел профессор.

– Сэр Чарльз?! – удивился я.

Хардман сбросил с пробкового шлема капюшон и, оглядывая мое жилище, спросил:

– Можно пройти?

– Конечно… – Я поспешно скинул плащ с единственного в палатке складного стула и придвинул профессору. – Что-то случилось, сэр?

Хардман устало сел, снял очки и достал из кармана платок. Его осунувшееся лицо было мокрым от дождя, с подбородка капало. Протирая очки, он неожиданно спросил:

– Вы, кажется, русский, Питер?

Я поморщился:

– Разве это вам неизвестно, профессор?

Хардман тяжело вздохнул, продолжая тереть линзы.

– Знаю, Питер, не обижайтесь… Это я так, от меланхолии… За пять лет совместной работы я убедился, что вы хороший помощник, Грин. И прекрасный исследователь. Думаю, у вас замечательное будущее…

– Спасибо, сэр.

Хардман помолчал и, словно очнувшись, произнес:

– Питер Грин, мог бы я попросить вас об одном одолжении?

– Разумеется…

Профессор зачем-то встал, прошелся по палатке, почти касаясь головой парусинового потолка, и наконец сказал:

– Этот вселенский потоп, надеюсь, когда-нибудь кончится, и через пару дней мы доберемся до храма Индры…

– Храма Индры? – невольно вырвалось у меня.

– Да, Питер, храма Индры…

– Простите, сэр, за несдержанность, но я не имел чести знать… Вас что-то беспокоит?

– Есть что-нибудь выпить? – вместо ответа угрюмо спросил Хардман.

– Только вода.

Профессор поморщился:

– Воды и так много… Ладно, присядем…

Я опустился на топчан напротив стула, на который он присел вновь.

– Знаете, Питер… – Хардман медленно надел очки и с грустью в голосе произнес, – все может случиться в этом походе и… в этой компании…

Испытующе глядя мне в глаза, он вытащил из-под полы небольшой кожаный тубус с опечатанной сургучом крышкой.

– Сможете спрятать это у себя и сохранить до нашего возвращения?

– Конечно, сэр, – растерянно произнес я.

– Но… об этом никто не должен знать. Даете мне слово?

– Можете на меня положиться, сэр. Однако…

Я осекся, но Хардман, не нарушая паузы, продолжал терпеливо смотреть мне в глаза. Это прибавило уверенности.

– Однако осмелюсь спросить, профессор… Что является причиной вашего беспокойства? Признаться, я до сих пор не посвящен в цели нашего предприятия. Что опасного в том заброшенном храме?

Хардман долго смотрел на меня, словно подбирая нужные слова.

– Видите ли, Питер… Если все сложится благополучно, нас с вами ждут не только научное открытие и слава первооткрывателей, – профессор понизил голос до шепота, – но и большие, я повторяю, Питер, очень большие блага…

Он тяжело вздохнул.

– Но, к сожалению, достижение всего лучшего нередко сопряжено со многими опасностями, дорогой друг. Во избежание их я и намерен ключи от этого “лучшего” вверить вам, Питер…

И Хардман протянул мне свой таинственный предмет. Я с трепетом взял его, но не удержался и почему-то так же шепотом спросил:

– Могу ли узнать, профессор, что в нем?

– Ключи от счастья и смерти, Питер. Больше ни о чем не спрашивайте… И помните – это всегда при вас и никому ни слова! – Хардман поднес палец к губам. – Даже если со мной что-либо случится…

Я не успел спросить, что именно с ним может случиться – профессор встал и, запахнув плащ, направился к выходу. Когда же он откинул полы палатки, снаружи неожиданно мелькнул сидящий на земле индус с длинными седыми волосами и в желтом одеянии брахмана. Он смотрел мне прямо в глаза и, несмотря на проливной дождь, казался совершенно сухим. Странно, но вышедший из палатки Хардман не обратил на индуса никакого внимания, словно того не существовало. В отряде я старика не видел и доподлинно знал, что монахов среди наших индусов не было. Я выскочил наружу вслед за профессором, но, к своему изумлению, у палатки никого не оказалось – ни индуса, ни Хардмана. Только тьма и дождь, который вмиг вымочил меня до нитки.

В палатку вернулся озадаченным. Раздумывая над происшедшим, я опустился на стул, повертел в руках таинственный тубус и, вспомнив о странных словах Хардмана, поспешно достал чехол подзорной трубы. В экспедициях я никогда не расставался с ней. Трубу сунул в походный мешок, в пустой чехол от нее опустил тубус и, покончив с этим, подумал: “Старик, кажется, во что-то вляпался…” Затем задул свечу и растянулся на топчане…»

В тот день диссертационный совет завершился поздно. Шел десятый час вечера, когда Владимир Иванович переступил порог института и направился к автомашине. После кондиционированного воздуха аудитории улица показалась неимоверно душной. В Москве стояла аномальная жара – столбик термометра не опускался ниже 35 градусов, а заполнявший улицы бело-сизый смог превращал ее в невыносимо удушливое пекло – в Подмосковье горели торфяники, и едкая пелена дыма уже больше двух недель накрывала и без того раскаленную столицу.

Владимир Иванович завел автомобиль и сразу включил кондиционер. Он не часто ездил в институт на машине – проще было добираться на метро. Но в нынешней духоте машина была все-таки комфортней.

Несмотря на поздний час,