Ольга Чигиринская - Шанс, в котором нет правил [черновик]

— А боги…

— А боги могут выбрать так и этак. К богам взывают все, даже варвары.

— Я передам ему! — Бэнкэй, наверное, сам не видел, как танцует его лицо, морщится, собирается в маску жалости, тревоги, снова жалости. Бедняга. Когда вокруг умирают люди, это уже привычно — в такую-то смуту.

— Не жалей. Я смертен и очень стар, и все равно умер бы не сейчас, так месяцем-другим позже. А вот мальчишка, убежавший от тебя сегодня — еще вырастет. Берегись его, Бэнкэй, береги от него господина.

Пальцы его разжались, он лег в снег. Круглое лицо Бэнкэя прикрыло луну.

— Никогда я не был буддистом, — прошептал Сэймэй. — Мне… не хватало безумия, чтобы поверить в милосердие Будды. Но я дважды видел чудо исцеления, совершенное теми, кто верил. Если кто и сможет исцелить несчастного — это ты, Бэнкэй.

— Да проще ему голову отрезать, — вырвалось у монаха.

— Видел я, как тебе было… проще, — Сэймэй усмехнулся. Кровь, которую он раньше сглатывал, потекла на снег. — В другой раз ведь так не повезет, глупый ты парнище…

— Почтенный Сэймэй, простите меня, — монах ухватил его за руку и прижал эту руку к груди. Сэймэй увидел это — не почувствовал.

Бэнкэй склонился в рыданиях, луна вдруг дернулась, подплыла красным и распустилась тысячей лепестков. И когда все вокруг померкло, Абэ-но Сэймэй еще несколько мгновений видел лотос.

Крестьяне отнюдь не радовались, когда Бэнкэй принес им голову отшельника Хакумы и сообщил, что он-то и был горной ведьмой.

Нет, поверили они сразу. Потому что человеческая голова не начала бы разлагаться так быстро, да еще и зимой. Но совершенно не обрадовались избавлению от чудовища. Голову с плачем понесли в молельню, поставили на алтаре и начали просить у нее прощения, отбивая поклоны.

— Чего ты хочешь? — пожал плечами господин. — Плохая и дорогая защита лучше, чем никакой. А в то, что в стране будет мир, они не верят. Да и кто поверит? Кто когда у нас видел мир? Да и от соседей, когда узнают, житья не станет.

— Не подожгли бы они сарай, — сказал осторожный Нэноо.

— Не подожгут, — усмехнулся Сабуро. — Для них мы как бы не страшнее ведьмы.

— И где-то бегает еще ученик этого отшельника, — напомнил Хитатибо. — Который, может быть, желает отомстить за учителя. Как ты одолел его, Бэнкэй?

— А никак! — Бэнкэй опустил на пол плетушку сакэ, не допитого с Хакумой. — Он меня почти прикончил, до сих пор не знаю, все ли ребра целы.

— Но голову-то ты ему отрубил?

— Отрубил, — буркнул Бэнкэй. — Потом. А то, они такие — если голову не отрубить или тело не сжечь, то полежит и встанет. Молодых еще можно на солнце выставить, тоже умрут.

— Откуда знаешь?

— Рассказали.

— Кто?

Бэнкэй вдохнул и вынул из-за пазухи маску Самбасо.

— Почтенный Абэ-но Ясутика, — сказал он. — То есть, Сэймэй. Понимаете, господин, он жил очень долго. Ну и таких, как этот… повидал, короче, он этих ведьм. Почтенный Ясутика был его внуком, но умер от оспы. А как он помер, почтенный Сэймэй эту маску надел и начал ходить во дворец под видом своего внука. А сюда он пришел, чтобы вас найти. И когда Таданобу вышел с монахами драться — он в монастыре был. А после за вами пошел. Господин, он сказал, что Таданобу жив.

— А где он?

— Кто? — переспросил Бэнкэй

— Абэ но Сэймэй.

— А он умер, — Бэнкэй вздохнул и почесал в затылке. — Ему ведь уже почти триста лет было. А его еще и ранили.

Могучий воин краснел и мялся — да, подумал Ёсицунэ, этим подвигом он, судя по всему, хвастать не будет.

— Этот, который отшельник — он меня почти убил. Покуражиться хотел напоследок. А тут из кустов господин Сэймэй — прыг! Тот развернулся и своим посохом ему грудь — насквозь. Но господин Сэймэй не таковский был, чтобы растеряться. Он на посох сам глубже наделся, супостата схватил и «Руби его!» мне крикнул. Ну, тут уж я нагинату хвать, и не сплошал. Голову врагу снес чистенько. Вот только господин Сэймэй… куда уж выжить после такой-то раны. Даже ему. И я его похоронил. На поленницу за хижиной уложил — и поджег вместе с гнездом этим ведьминским. Не самые лучшие похороны, но…

— Он искал меня? Чего же он хотел? — зачем прорицателю Минамото-но Ёсицунэ? Прорицатели должны интересоваться людьми, у которых есть будущее.

— Он просил сказать вам, господин, что вы должны уйти на север — и остаться в живых, обязательно остаться в живых. Потому что если победит ваш брат, власть Минамото не простоит трех поколений и все начнется сначала.

Ёсицунэ ощутил вдруг странное тепло в груди, принимая из рук Бэнкэя старую деревянную маску. Значит, старый Абэ-но Сэймэй считал его человеком не совсем пропащим. И Таданобу жив…

Он спрятал маску на груди.

— Доспехи оставим здесь. Может быть, этим поселянам хватит ума их продать.

— Доспехи нынче в цене, — хмыкнул Васио.

— Если то, что я только что слышал — правда, а я думаю, что правда, они еще больше подымутся в цене… если не в следующем году, то через сколько-то дюжин лет. И лучше бы в следующем году.

— Лучше бы… — кивнул Бэнкэй, — потому что он еще сказал, что на нас пойдут войной чужеземцы. Как раз тогда и пойдут.

…Наутро голова монаха-кровопийцы окончательно истлела и торчала на алтаре оскаленным черепом, к которому прилипли кусочки ссохшейся кожи. Длинные черные волосы шевелились под дуновениями теплого ветра с южных морей.

Поселяне ночью не пытались поджечь сарай, и ученик монаха не вернулся. Ёсицунэ подумал и отправился к деревенской молельне — положить там меч. Все же это лучшее приношение богам, чем голова чудовища. Ёсицунэ протянул руку к алтарю и снял череп — а меч на его место положил.

— Не годишься ты в боги, — сказал он; бросил череп наземь и наступил ногой.

Своды хрустнули, как яйцо. Ёсицунэ услышал несколько тихих вскриков за раздвинутыми на палец-на два ставнями, и начал яростно топтать череп, пока не вбил в грязь и желтовато-белые зубы, и черные волосы.

— Это не бог! — проорал он вымершей деревне.

Несколько фусума со стуком захлопнулись.

Бесполезно, — подумал Ёсицунэ, ковыляя обратно к сараю. Мы проходим над ними, как вода над придонными камнями. Течение времени несет нас, а они остаются на месте. Сменяются государи, возвышаются и падают древние роды — а для них не меняется ничего.

Может быть, это отчасти и хорошо… потому что менялось бы к худшему. Но думать об этом «хорошо» — почти невыносимо.

Что ж. Я спрашивал богов, стоит ли мне жить — я получил свой ответ. Стоит. Чтобы отвести беду от всех, и от этих людей тоже.

— Собираемся! — крикнул он.