[ сборник ] - Этот добрый жестокий мир

Говорил он, сильно искажая звуки и медленно, как на иностранном языке, если на нем долго не разговаривал и вспоминаешь слова на ходу.

— Ты знаешь нашу речь?

— Знает моя дочь. Теперь знаю я. Что знает один, знают другие. Прямо из головы в голову.

— Телепатия?! — вырвалось у меня.

Вождь задумался, вероятно, перебирая в памяти новые для себя слова, потом кивнул, качнувшись всем корпусом:

— Да, телепатия! Если далеко — почти совсем нет. Мешают ваши… Радиоизлучение! — Выговорил с трудом. — Если ближе, то лучше. Совсем близко — совсем хорошо, можно быстро, сразу. Чтобы так, позвал сюда дочь.

— Вы и наши мысли видеть можете?

— Нет, с мелкими головами — нет, не получится. Только большая голова с большой головой.

Ну да, если бы Талка мои мысли сразу читала, зачем ей с книжками возиться… Но как он нас — «мелкоголовые»! А якобы брошенные неандертальцами дети на самом деле — инструмент для выкачивания информации. Я перевел взгляд на Талку:

— Зачем скрывала это от меня, зачем обманывала? Думаешь, я бы не понял, не помог?

Талкины изумрудные глаза вмиг наполнились слезами. Когда она заговорила, голос ломали рыдания:

— Кир! Не так было, не так! Я не обманывала! Я в твой старый дом по правде из-за книг просилась. Ты столько рассказывал о библиотеке! А то, что мне на остров надо, уже там поняла, когда отец до меня дотянулся. Я бы тебе не смогла объяснить, сама плохо понимала.

— Как ты можешь! — вдруг вступила в разговор Анна. — Девочку обвиняешь, а сам все на свете прозевал! Ученые! Да ведь это они вас все это время изучали, а не вы их!

Мне показалось, что неандертальский вождь улыбнулся:

— Раньше мелкие головы были хитрее, но злые! Боялись нас, вредили. Не умели… телепатию. Не умели засыпать, когда холода. Пришли большие льды, мы решили уйти под землю, в пещеру, и уснуть долго-долго, ждать, пока льды уйдут. И мелкие головы тоже исчезнут. Когда проснулись, кругом — одни мелкие головы. Больших голов мало, только мы, другие еще спят. Льдов, холода нет, но стало по-другому плохо. Дышать тяжело, вода мутная, невидимые искры вокруг трещат, голова болит, трудно слушать небо и землю. Думали заснуть снова. Но сначала — послали к мелким головам детей, узнать лучше. Видим — головы у мелких не стали больше. Стало больше сердце! Нет злости! Нет вражды! Решили — жить вместе с мелкими головами.

— Постойте! Постойте! — заговорил вдруг один из сотрудников экспедиции. — Ну ладно, допустим, умели неандертальцы погружать себя в анабиоз. Но ведь найдены явные следы их присутствия и после максимума оледенения.

— Значит, не все общины решили заморозиться! — ответил профессор Гаусс. — Но осталось и смешалось потом с кроманьонцами явное меньшинство. Так что загадка, куда исчезла основная часть неандертальцев, теперь решена. Не истребили их наши предки и не съели без остатка…

— Так значит, другие неандертальские племена еще спят в пещерах?

— Или просыпались раньше. Вспомните легенды о гномах.

Завязавшуюся научную дискуссию прервал крупный пегий медведь, внезапно под треск веток выкатившийся к ручью из-за кустов. Я вскочил, рванулся к парализатору, но вождь остановил меня. К зверю уже шли, наставив длинные копья, два его соплеменника. Медведь оскалил желтые клыки и оглушительно заревел. За нашими спинами так же оглушительно завизжала Анна. Медведь остановился, то ли в нерешительности, то ли от удивления. Он не пытался ни атаковать, ни спасаться бегством. Между тем неандертальцы, зайдя с двух сторон, одновременно ударили зверя копьями под ключицы, пригвоздив передние лапы к земле. Медведь издал тоскливый вопль. Вождь, подбежав, с коротким размахом обрушил ему на темя каменный топор. Огромный хищник захрипел, дернулся, заваливаясь набок, а потом неподвижно вытянулся у ног неандертальцев.

— Большая голова, но злой й глупый! — вождь вытирал с лица кровавые брызги. — Долго шел, чуть не опоздал! Свежее мясо лучше сухой рыбы! Наша еда — ваша еда!

Неандертальцы деловито свежевали медведя кремневыми ножами, пока «кроманьонцы» разводили костер на соседней поляне.

— Первый раз наблюдаю охоту неандертальцев так близко! — вещал между делом профессор Гаусс. — А ведь многие не верили, что они могли добывать крупного зверя — медведя, быка или мамонта. Дескать, падальщиками они были! Но как можно было представить себе такое направление в эволюции?! Развитие не технических орудий охоты, как у кроманьонцев, а ментальное подчинение животных… Коллективное племенное сознание! Первобытная телепатическая цивилизация! Однако теперь, я думаю, вся эта наша кроманьонская бутафория утратила смысл. Геноссен! Объявляю о преобразовании Палеоэтнографической экспедиции в Комитет по контакту!

Когда разговоры стихли и все занялись скворчавшими на тонких прутьях кусочками медвежатины, я подошел к Талке, сидевшей к стороне.

— Зря мне сразу не сказала. Я же за тебя волновался!

— Прости! Ты бы ведь не поверил, что мне и вправду надо…

— Поверил. Поехали бы сюда вдвоем. Когда будем собираться обратно?

— Кир! Я должна быть здесь.

— Как же я без тебя? Ты мне нужна!

— У тебя теперь есть Анна. А скоро будут и собственные дети.

— Глупышка! Что ты говоришь?

— То, что знаю. Мальчик и девочка.

Прошло пять лет. Недавно нашлось второе племя спавших в анабиозе неандертальцев. Население их острова увеличилось теперь вдвое. Ольхонская коммуна N-сапиенсов стала полноправной частью Планетарного сообщества. Я часто вижусь с Талкой, когда посещаю остров. Отвожу туда откопированные на бумаге материалы и забираю те, что Талка терпеливо отпечатала на пишущей машинке, одолженной из Политехнического музея. В этих распечатках — первобытный мир, который открылся моей девочке через память ее сородичей.

Иногда Талка сама приезжает ко мне, вернее, мы съезжаемся вместе на старой верхоленской заимке. Я отправляюсь туда со всей семьей. Анна сторонится Талки — подозревает, что та все же может читать ее мысли. Зато мои близнецы — Миша и Маша — готовы все время проводить с «тетей Натой». Она в них тоже души не чает. Они играют, читают вслух книги, бродят вместе по окрестным горам и падям. Наблюдая эту искреннюю дружбу детей двух эпох и двух человечеств, хочется верить в их счастливое общее будущее. Но потом я вижу, как Талка замыкается в себе, как ее тянет обратно на свой остров, к ставшей привычной общности сознаний, чего она лишена здесь, среди нас. Тогда я начинаю думать, что пути двух человеческих видов слишком разошлись и для одного из них на Земле на самом деле нет уже места…