Василий Воронков - Лидия

Я выпрямился и встал, покачиваясь, как пьяный, всё ещё касаясь одной рукой стены. Кто-то поздоровался со мной по-русски — в спину мне ударило торопливое "привет", — и я обернулся, но никого не увидел.

Тогда я зашагал вперёд, опустив голову, пряча глаза от вездесущего лазерного света.

Я прошёл мимо шлюзов — огромных раздвижных дверей, похожих на ворота дамб, над которыми горели в воздухе яркие буквы и цифры. Рядом с каждым из шлюзов стоял на вытянутом постаменте изогнутый экран — некоторые были выключены и напоминали своей пустой темнотой иллюминаторы в стенах, а на других высвечивались причудливые названия кораблей.

Навстречу мне шли люди — в основном молодые, в обтягивающих серых комбинезонах. Я рассматривал их со скучающим любопытством, и кто-то смотрел на меня в ответ, а кто-то недовольно прятал глаза. Одна девушка, которая выглядела как студентка — высокая и худая, с короткими, как у мужчин, волосами — остановилась на несколько секунд, когда я встретился с ней глазами, и улыбнулась, а я почему-то насупился и ускорил свой шаг.

Ноги болели, однако идти было не так тяжело, как я боялся.

После шлюзов на стенах появились широкие информационные панели, по которым транслировались стереоскопические виды Земли — облачный закат над рекой, бесконечное поле с горько-зелёной колосящейся травой, горная гряда с массивными пролежнями снега. Стоило подойти к такому экрану ближе, как земной пейзаж тут же тускнел и растворялся в космическом сумраке, уступая место привычному интерфейсу — крупным светящимся кнопкам, полям для ввода, всплывающим окнам. Я мог узнать погоду в любой точке на Земле (не реальную, а рассчитанную синоптиками наперёд) или прочитать заголовки слегка просроченных новостей, посмотреть расписание рейсов по всей системе, узнать, сколько пристыковано к станции кораблей.

Терминалами никто не пользовался.

Я пошёл дальше.

Идти стало немного легче, и я уже не покачивался, как пьяный, хотя всё ещё чувствовал тупую боль в мышцах. Через несколько минут я остановился у огромного, в пару метров шириной, иллюминатора, который принял поначалу за ещё один информационный терминал, однако вместо синеватого неба, облаков и солнца он показывал пронзительную чёрную пустоту с редкими тающими во тьме звёздами.

Потом в коридоре снова появились люди.

Я вновь прижался к стенам, как будто не хотел, чтобы меня увидели. Звучала непонятная чужая речь — громкая и отрывистая, на языке, который я не понимал. Я чувствовал себя, как в накопителе в международном аэропорту, и вдруг понял, что потерялся.

Вернуться назад?

Я обернулся, посмотрев вслед уходящей группе людей, но продолжил идти вперёд.

Станция казалась бесконечной.

После широкого иллюминатора, демонстрирующего сумрачную тишину орбиты, вновь появились яркие терминалы с трёхмерными видами, которые на сей раз демонстрировали Меркурий, напоминающий мёртвую пустыню — Венеру после массированной ядерной бомбардировки.

Я уже задыхался от усталости, а ноги, поначалу быстро привыкшие к ходьбе, к моему вновь обретённому весу, теперь подгибались от слабости, словно за прошедшие две недели я совершенно разучился ходить.

Я остановился, чтобы немного передохнуть и заметил красивое застеклённое панно на стене — вышитый земной герб в окружении звёзд и планет, похожих на разноцветные детские игрушки.

Мне повезло.

После первой миссии на Сфенеле я сразу же получил новое назначение — на тот же корабль, с тем же первым пилотом, только теперь уже не на Меркурий, а на Марс.

Перед полётом меня ждал полугодовой отпуск на Земле.

Заняться мне было нечем, Виктору я звонить не хотел, и все полгода я почти не выходил из дома. Я чувствовал себя так, словно находился в герметичной капсуле для декомпрессии, которая после двух месяцев, проведённых в космосе, мучительно медленно возвращает меня в реальный мир.

Впрочем, мир уже не казался мне таким реальным.

Вид за окном — нагруженный город, потоки машин на эстакаде, стеклянные высотки, пролетающие со скоростью звука поезда — был похож на трёхмерное изображение с информационного терминала, установленного на орбитальной станции, чтобы развлекать путников, которые ждут, когда электронное время, измеряемое по земным часам, наконец, наверстает неторопливое расписание их кораблей, и они смогут вернуться домой.

У меня была квартира, доставшаяся в наследство от матери, но не было дома, где меня бы кто-нибудь ждал.

Я пытался хоть как-то убить время — смотрел фильмы по суазору, читал фантастические романы о космических войнах, о первых контактах с инопланетными расами, о многочисленных катастрофах, которые уставшие писатели пророчили Земле, — однако всё это увлекало меня ненадолго. Потом я принялся выискивать в сети информацию о войне с сепаратистами — и не нашёл ничего. По новостным каналам писали об открытии парков развлечений, об авариях на автобанах, о вручении премий за вклад в науку, об обрушении домой, но о Венере не было ни слова, как будто конфликт успел разрешиться — за те два месяца, что я провёл в космической пустоте.

Меня обрадовало только одно — то, что мой земной отпуск, наконец, завершился. Однако уже на Сфенеле, когда мы проходили предполётный инструктаж, я вдруг вспомнил обо всей скуке и рутине последнего полёта. Первый пилот говорил что-то, кривляясь и подмигивая членам своего экипажа, а я думал только о том, что поменял одну тюрьму на другую.

На орбиту нас снова собирались выводить с Земли. Первый пилот долго обсуждал что-то с центром по коммуникатору, а потом с видимым раздражением отключил связь и стал привязываться к креслу.

— Опять погода нелётная? — спросил я.

— Не знаю, что у них там… — пробурчал пилот, пристёгиваясь. — Ладно! — добавил он громче. — Идём на поводке, так что всем расслабиться. И получать удовольствие.

— На поводке? — спросил кто-то.

Я вздохнул и закрыл глаза.

— Волнуешься? — спросил меня первый пилот.

— Да иди ты, — сказал, улыбаясь, я.

На Сфенеле я летал шесть раз.

После шестого рейса мне поначалу объявили, что я, скорее всего, останусь в команде Сфенела — позиций на других кораблях не было, и повысить меня не могли. Я уже смирился с тем, что моя карьера так и закончится в межзвёздном автобусе, где мне приходилось разносить пассажирам энергетическое молоко и собирать вакуумной трубой комки плавающей рвоты, однако спустя неделю после возвращения, которую я вновь безвылазно провёл в заросшей пылью квартире, мне неожиданно позвонили.