Василий Воронков - Лидия

Женщина, которой было плохо, принялась извиняться:

— Вы знаете, — говорила она, — мне всё время кажется, что мы как будто плывём где-то, и что всё вокруг качается… ну, как на корабле. Извините, я… — Она попыталась улыбнуться; лицо её было бледным, и глубокие морщины вокруг глаз казались трещинами на восковой маске. — Я просто никогда не любила плавать на кораблях.

— Я тоже, — зачем-то сказал я.

— Да, вы знаете, всё это так… — начала женщина и вдруг резко замолчала, тупо уставившись перед собой, как под воздействием успокоительных — наверняка её снова начало тошнить.

Я продолжал собирать рвоту. Другие пассажиры молчали и пристально следили за мной — как заключённые на охранника, который совершает свой регулярный обход. Я ненароком задел кого-то ногой, торопливо извинился и, потеряв на секунду ориентацию, ударился о стену головой.

Мне показалось, что пассажирский отсек и правда покачивается, как во время шторма на корабле — он мягко проседал, проваливаясь в пустоту, и поднимался снова, заваливаясь в сторону открытого проёма в коридор, точно невидимые волны космического света пытались перевернуть нас, поменяв местами пол с потолком.

Я всё ещё продолжал думать так, как будто мы на Земле, как будто на нас по-прежнему действует сила тяжести, а болезненная вялость и бесплотность моего тела — лишь странная фантазия, морок, вызванный постоянными сеансами в нейросети.

Я поймал последний комок рвоты, и у меня закружилась голова. Мне захотелось поскорее выбраться из пассажирского отсека — я был уверен, что там, из-за этих четырёх измучанных людей, тела которых методично бьёт электрошоком, действуют особые законы физики, и начинается невозможная морская качка, вызывающая обморочную одурь и тошноту.

Я уже направлялся к выходу из отсека, когда кто-то осторожно коснулся меня рукой:

— Спасибо, — сказала женщина, — и извините, я… Я понимаю, что вы совсем не должны этим заниматься, что у вас другие обязанности, но из-за меня…

Я думал, как ей ответить — например, пошутить, что числюсь на корабле стюардессой, так что разносить пассажирам энергическое молоко и собирать комки плавающей рвоты есть мой прямой и непосредственный долг, — однако едва я открыл рот, как сигнализатор в ухе раздражённо заверещал, ударив меня током в барабанную перепонку.

Я вздрогнул и замер вместо того, чтобы быстро нырнуть в открытый люк. Сердцебиение тут же участилось, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Сигнализатор снова истерично завопил, и я дёрнулся, чересчур сильно оттолкнувшись от металлической клетки.

— Что-то произошло? — крикнула мне вслед женщина, но я не ответил.

Я вылетел в коридор. Послышался странный звук, похожий на то ли шелест, то ли мягкую ритмичную дробь — как будто корабль снаружи обдало мощной струёй разогнанного до сотен километров в секунду песка.

Все уже были в рубке.

Трое операторов сидели перед включёнными терминалами, болезненно запрокинув назад головы, а первый пилот устало позёвывал и потирал рукой глаза.

Услышав меня, он обернулся.

— Опаздываешь, — сказал первый пилот.

— Извини, — сказал я. — А что было? Я слышал какое-то…

— Метеориты, — хмыкнул пилот.

— Что?

Я завис над своим терминалом, как парализованный, уставившись на первого пилота.

— Да… — махнул рукой пилот, — облако пыли просто, мелкие твёрдые объекты, диаметром до… — Он взглянул на экран. — В общем, сенсоры их не засекли и защиту включить не успели. Бывает такое, даже в нейросети, — пилот осклабился и подмигнул мне — правда, это быстрое подёргивание века было больше похоже на нервный тик. — В любом случае, повреждения минимальны.

Однако я всё ещё чувствовал себя так, словно мы чудом избежали катастрофы — на расстоянии в миллионы километров от Земли.

Прошла почти минута, прежде чем я залез в кресло.

— А у тебя как? — спросил пилот. — Всё убрал?

Я что-то промычал и кивнул головой.

— Много жалуются, небось? — спросил пилот. — Наш ценный груз?

— Бывает, — сказал я. — Да я и не представляю, как можно всё это время просидеть в кресле. Я бы, наверное, уж…

— Всего лишь раз в двадцать дольше, чем полёт над Атлантикой! — рассмеялся пилот. — А на самом деле, я думаю, никто никогда не рассчитывал, что на этой птичке, — он показал кивком головы на чёрный экран, — будут летать на Меркурий.

— Не рассчитана? — спросил я.

— Ага, — ответил пилот. — Да и крылышки у неё уже поистрепались чуток… Но ты не волнуйся, — добавил он с усмешкой, — ещё парочку таких непредусмотренных облачков она выдержит, а вот потом…

Я непроизвольно взглянул на часы у потолка — время полёта, рассчитанное по правилам Земли. Нам оставалось ещё больше десяти дней дрейфа.

Но мне показалось, что прошёл ни один десяток лет, прежде чем мы, наконец, начали тормозить.

На орбитальной станции у Меркурия, к которой пристыковался Сфенел, нам предстояло провести четыре дня — пока корабль проходил техническое обслуживание и согласовывался план полёта домой.

На станции была искусственная гравитация, почти совпадавшая по скорости свободного падения с земной.

После двухнедельного полёта тело моё уже успело привыкнуть к невесомости и заставить себя ходить, чувствуя боль во всех мышцах, было непросто.

Когда мы только вышли из шлюза, я доковылял до ближайшей стены и привалился к ней плечом. Голова была тяжёлой, я как будто отходил от многочасового наркоза.

Первый пилот похлопал меня по плечу.

— Не спать, рядовой! — гаркнул он, подражая речи военных. — Давай-ка стометровку по коридору. Так как я сегодня добрый, можно шагом. А мы с ребятами пока пойдём, горло промочим.

Кто-то позади меня прыснул со смеху, и я раздражённо обернулся.

— А я серьёзно, — сказал пилот. — Проводил раньше столько времени в невесомости? Тебе и правда полезно. Прогуляйся хотя бы с полчасика, а то совсем ноги отвалятся.

И меня оставили одного.

Я стоял рядом с огромным застеклённым панно — плотным заскорузлым куском ткани, изображавшем земной герб в окружении лучистых звёзд и разноцветных, похожих на игрушечные шарики планет. Коридор в пару метров шириной представлялся мне широким, как городская площадь. Двери впереди периодически открывались — так быстро и бесшумно, что, казалось, блестящие дверные створки просто растворяются в воздухе, выпуская из непонятных помещений одинаково одетых людей. Слышались чьи-то голоса — резкие и оживлённые, как в вечернем баре, когда посетители уже успели пропустить по нескольку кружек, чтобы поддержать разговор. Говорили на английском, но я почти ничего не понимал. Однако воздух на станции — холодный, с привкусом хлора — был таким же, как на корабле.