Дэвид Вебер - Война и честь (Война Хонор)

Их взгляды снова встретились, и снова Хонор ощутила груз сложнейшего переплетения эмоций, связывавших их.

— Но это была трусость, — спокойно продолжала леди Эмили. — Отказ от ответственности, от обязанности сражаться против каждого, кто посягает на мою частную жизнь. Мой долг — дать отпор моральным уродам, чья идеология и этика позаимствована у трущобной шпаны. Я не позволю им надругаться над политикой Звездного Королевства.

Эмили стиснула зубы, заставив себя замолчать, и на этот раз Хонор уловила в сложной гамме её чувств нечто новое. Едкое самоосуждение. Она злилась на себя за то, что уклонялась от своего долга. И уклонялась, как поняла Хонор, не только из-за слабости и плохого самочувствия — и не потому что Хэмиш старался её защитить. Она заглянула себе в душу и увидела там стыд и унижение и вполне естественный гнев в адрес молодой женщины, чье имя публично связывали с именем её мужа. Она осознала свои чувства и сумела подняться выше их — но не могла простить себе, что на это потребовалось так много времени.

— Одна из причин, по которым я попросила Хэмиша пригласить вас сюда, — сказала Эмили недрогнувшим голосом, — в том, что я хочу сообщить, что независимо от его — или вашего — желания, это уже не только ваша война. Теперь это и моя война, и я намерена сразиться с врагом. Эти... люди не постеснялись втянуть меня и близких мне людей в свои дешевые, мерзкие игрища, и я этого не потерплю.

В ледяном спокойствии, с которым леди Эмили произнесла последнюю фразу, было что-то пугающее.

— Единственный возможный ответ, который я вижу, — продолжила жена Хэмиша Александера, — обернуть их оружие против них самих. Надо не выстраивать оборону, а, наоборот, объявить им войну.

Хонор, выпрямившись, подалась вперед; решительные слова Эмили отозвались в её душе слабым проблеском надежды.

— Не хочу показаться тщеславной, — сказала Эмили, — но глупо притворяться, будто я не знаю, что, подобно вам и Хэмишу, хотя и по другим причинам, пользуюсь у мантикорской публики особым статусом. Я достаточно наблюдала вас на экране, много слышала о вас, и знаю, что вы воспринимаете свою популярность как чрезмерную, а потому испытываете неловкость. Я отношусь к своей примерно так же, однако популярность существует, и именно она позволила Высокому Хребту с его прихлебателями нанести по вам и Хэмишу столь болезненный удар. Ключевой элемент их стратегии — выставить меня “жертвой” вашего коварства. Гнев общественности вызван не самим фактом вашей предполагаемой любовной связи, а тем, что мы с Хэмишем связаны таинством церковного брака, от которого мы не отрекались и условий которого мы не меняли. Согласно нашему обету, мы обязаны соблюдать моногамное супружество. Кроме того, вы офицер флота, а не зарегистрированная куртизанка. Если бы вы были куртизанкой, ваша связь с Хэмишем, возможно, и вызвала бы в обществе некоторую обиду за меня, но никто не счел бы такую связь предательством по отношению ко мне или брачному обету. Но вы не куртизанка, и это позволяет им представлять ваш гипотетический роман оскорблением в мой адрес. И вы, и он уже официально отвергли все обвинения, и у вас обоих, слава Богу, достало ума не повторять своих заявлений: большинство посчитали бы это неоспоримым доказательством вины. Вы столь же разумно не прибегли к отвратительной тактике защиты “все так делают”. Думаю, вам наверняка советовали поступить именно так, чтобы уменьшить серьезность выдвинутых обвинений, но любой ход в этом направлении равноценен признанию в инкриминируемых вам поступках. Ограничившись спокойными и выдержанными заявлениями, вы повели себя разумно и достойно, но этого, увы, оказалось недостаточно. Поэтому пришло время перейти в контрнаступление.

— Контрнаступление?

— Именно, — подтвердила Эмили, решительно кивнув. — Как вы, может быть, знаете, в последнее время я практически не покидаю усадьбу. За последний год я уезжала из Белой Гавани от силы раза три: во-первых, мне здесь очень нравится, и, во-вторых, внешний мир я нахожу слишком утомительным. Но теперь все изменится. Шакалы правительства, травившие вас и Хэмиша, использовали для этого мое имя. Я уже сообщила Вилли, что на следующей неделе появлюсь в Лэндинге. Поживу месяц-другой в нашем столичном доме, вспомню, что такое развлечения — насколько мне это доступно. За несколько десятилетий немудрено и забыть. И лично позабочусь о том, чтобы все до единого усвоили: я не верю ни единому слову об “измене” Хэмиша с вами. Я также буду рассказывать каждому, кто захочет задавать мне вопросы, — и, если уж на то пошло, всем, кто ни о чем спрашивать не собирается, — что считаю вас своей близкой подругой и политическим союзником своего мужа. По моему представлению, это выбьет у них из рук по меньшей мере один козырь: затруднительно расписывать в качестве “несчастной жертвы предательства” женщину, которая охотно принимает “коварную разлучницу” в своем доме.

Хонор смотрела на нее с надеждой, впервые пробудившейся за последние несколько недель. Разумеется, она не была наивной и не думала, будто Эмили сейчас взмахнет волшебной палочкой, и кошмар сразу кончится. Но в одном правота Эмили представлялась несомненной. Правительственным журналистам, обильно проливавшим крокодиловы слезы по поводу гнусного предательства, жертвой которого стала леди Белой Гавани, и по поводу того, как глубоко, должно быть, ранила несчастную леди неверность её мужа, вряд ли смогут и дальше лить крокодиловы слёзы о её судьбе, если она начнет публично высмеивать абсурдность их обвинений.

— Я думаю... я думаю, Эмили, это нам чертовски поможет, — с легкой дрожью в голосе, удивившей её саму, сказала Хонор.

— Несомненно, — откликнулась Эмили, но на этот раз Хонор ощутила в ней тревожную напряженность.

Графиня еще не закончила. Оставалось что-то еще, о чём необходимо было сказать, и это что-то представлялось крайне неприятным.

— Несомненно, — повторила Эмили, глубоко вздохнув. — Но, Хонор, есть еще одна вещь, которую мы должны обсудить.

— Еще одна? — настороженно переспросила Хонор.

— Да. Я сказала, что знаю, что вы с Хэмишем не были любовниками. Я действительно знаю. По той причине, что, откровенно говоря, я знаю, что любовницы у него были. Не много, конечно, но были.

Эмили отвела взгляд в сторону, вглядываясь в нечто, видимое лишь ей одной, и глубокая, щемившая ее сердце тоска заставила глаза Хонор наполниться слезами. В этой тоске не было гнева или ощущения совершенного по отношению к ней предательства. Было огорчение. Было сожаление о невозвратной потере. Скорбь о том, что ей и мужчине, который любил её — и которого всем сердцем любила она, — не суждено в этой жизни снова стать единым целым. Она не осуждала его за то, что он ищет физической близости с другими; но сердце ее обливалось кровью от осознания того, что сама она этого дать ему не способна.