Виктор Гламазин - Любимые враги

После всех этих допросов меня поместили в охраняемый не только электроникой, но и двумя бравыми сержантами из комендантского батальона бокс на госпитальной палубе крейсера.

В сей бокс привозили из того или иного отделения госпиталя разную аппаратуру, при помощи которой исследовали каждую клеточку моего многострадального организма даже на уровне субатомных частиц.

Мне пришлось пережить тысячи тестов: физиологических, психических, мнемонических и прочих.

Особенно допекли меня всякие там задачки на сообразительность. Чаще всего они представляли собой сложную и опасную ситуацию, из которой следовало найти лучший выход. И тут моих мучителей ожидал шок. Их потрясло то, что во всех подобных задачках моим решением являлось только одно — самый короткий путь к тому, чтобы превратить данную ситуацию из сложной в неразрешимую, а из опасной — в безнадежную.

Проделывая все эти экзерсисы, я с ужасом убеждался, что снова стал патологическим неудачником.

О моей феноменальной манере мышления даже стали шушукаться члены экипажа имперского крейсера, команда которого, если говорить откровенно (конечно — строго между нами, братцы), никогда не умела хранить секретную информацию. А, между прочим, сведения про исследование меня любимого будут идти под грифом не просто «Ограниченный доступ» или «Секретно», а — «Совершенно секретно!».

Сдуру я начал хитрить в таких тестах. И стал отказываться от таких вариантов решения ситуационных задач, которые приходили на ум первыми. Я пускал в ход лишь пятый или шестой вариант.

Задумка на первый взгляд весьма хитро-мудрая. Но на поверку все вышло еще хуже, чем было.

Если раньше я при решении тестовой задачи делал ситуацию смертельной только для себя, то теперь, судя по услужливо подаваемым компьютером расчетам последствий, стал лихо превращать ее в глобальную катастрофу для огромного количества людей или экосистемы какой-либо выдуманной планеты.

Штатные психологи смотрели на меня с трепетом и благоговением. А вот я сам впал в черную тоску. Нелегко чувствовать себя королем неудачников.

Сие настроение тут же заметило вышестоящее начальство. И мне решили помочь приободриться.

Нет, пичкать меня стимуляторами медики не рискнут, опасаясь замутить изучаемый ими метаболизм спасенного прапорщика. Просто от меня на некоторое время отвязались, одарив недельным отдыхом и намеком на то, что по прибытии крейсера в столицу северной области Русского Сектора город Зыкинск прапорщик Поленов, может быть (а может и не быть), получит там месяц-другой санаторно-курортного лечения и всяческие прочие удовольствия.

Освободившееся от тестов и анализов время я проводил на предусмотрительно поставленных в его боксе по совету штатных психологов игровых тренажерах. Однако через пару дней мне надоели все эти игры, ибо в них мне не удалось пройти даже первый уровень сложности.

Чтобы не быть раздавленным скукой, я решил провести уборку в своем боксе. Протер тряпкой с дезинфицирующим раствором потолок и стены, уронив при этом на пол массивный реанимоаппарат и залив водой прибор, отслеживающий динамику электромагнитных процессов в кожном эпителии.

Замкнутые таким образом друг на друга металлические пластины датчиков сего прибора отчаянно заискрили. Запахло паленой резиной.

«Это не к добру», — подумал я и вжал голову в плечи в ожидании взрыва либо пожара.

Однако ни того, ни другого не произошло. И я облегченно вздохнул.

Столь мелкие неприятности не убавили у меня трудового энтузиазма. И я набросился на предбанник своего бокса, немилосердно драя его пол, словно решив протереть в этом месте дыру. Тут я заметил через прозрачный пластик входной двери остановившуюся перед нею в нерешительности молоденькую и симпатичную медсестру.

Привыкшая к тому, что большинство служебных дверей, как в госпитале, так и по всему кораблю, открываются сами, девушка рассчитывала одной рукой катнуть вперед тележку со сменным бельем и обедом, а во второй руке внести под мышкой пластиковую коробку с эмульсиями для находящегося в моем боксе минибассейна.

Однако дверь в мое обиталище открывалась только вручную.

Судя по озадаченному лицу медсестры, та впервые оказалась в таком положении и сожалеет об отсутствии у нее третьей руки.

Два скучающих болвана-охранника, стоящие рядом, лишь глупо улыбались и хихикали вместо того, чтобы помочь девушке.

И я, повинуясь сильнейшему приступу джентльменства, распахнул злополучную дверь перед медсестрой и, несмотря на категорический запрет покидать бокс выскочил из него.

— Давай помогу, — предложил я девушке и взялся за ручку ее тележки.

— Эй, прапор! Назад! Буду стрелять! — грозно прорычал один из сержантов, явно обрадованный таким нарушением порядка и возможностью проявить себя во внештатной ситуации.

— Чо, блин?! — я, недоумевая, оглянулся и увидел направленный в мою широкую и беззащитную грудь ребристый ствол пистолета-парализатора.

— Назад! — поддержал коллегу второй охранник.

«Стрелять?! В меня!? — возмутится я. — Вот гады! За кого меня тут вообще держат!? За диверсанта, что ли?»

Но скандалить я не стал. Лишь обвел охранников холодным, презрительным взглядом и с гордо вздернутым подбородком вернулся в свои покои, по пути подхватив медсестру за талию и оказав ей помощь при закатывании тележки в бокс.

Мы зашли туда, весело улыбаясь друг другу.

— Спасибо… Меня зовут Серафима Штыкова, — представилась девушка.

— Штыкова… Фамилия — то, что надо, — одобрительно кивнул я, недолюбливающий собственную фамилию за насмешки над ней всех кому не лень и неоднократно подумывающий об ее изменении.

— Это фамилия моего бывшего мужа… Первого.

— Ты похожа на мою знакомую. Златкой ее звали…

— А ты похож на пришельца.

— В смысле?

Медсестра на секунду задумалась, размышляя, не является ли то, о чем она собирается сообщить мне, военной тайной. И решила, что не является.

— В твоей медицинской карте написано, что в детстве ты перенес грипп «дзетта», — сообщила Серафима.

— И не просто перенес, а чуть было не сдох от него, — подтвердил я с таким видом, словно только что счастливо исцелился от гриппа, вогнавшего в свое время в могилу миллиарды человек.

— У переболевших этим вирусом навсегда сохраняются, воспроизводясь вместе с клетками крови, особые иммунные белки.

— Типа, антитела?

— Ага. Они — словно маркер, метящий выздоровевшего. Убрать их нельзя никаким методом.

— Даже трансплантацией печени?