Jamique - Дарт Вейдер. Ученик Дарта Сидиуса

Мысль о том, что на его сознание воздействовали, пришла на ум не одному Пиетту. По крайней мере, он видел замкнувшиеся и окаменевшие лица гвардейцев. Им эта мысль пришла в голову тоже.

— Никто не говорит о прямом управлении, — сказал император. — Воздействие на людей иногда действительно принимало отчётливо яркие формы. Но в обычное время оно вас не трогает. Только когда наступает время для судьбоносных поступков…

Пиетт ещё ни разу не слышал, чтобы торжественное сочетание слов произносилось с таким отвращением. И в этот момент он был полностью на стороне своего императора. Чувства, переполнявшие его, были точно такими же. Если не сильней.

— «Сокол», — сказал он сквозь зубы. — Проклятый «Сокол», на котором мы разворотили гипердрайв, и который сумел починить доисторический дроид! Ниида, который не смог обнаружить жестянку под днищем своего корабля!.. А взрыв Звезды? А до этого — взрыв Альдераана!.. Неужели это… Что же происходит, ваше величество?

— Как что, адмирал, — ответил Палпатин с кристальной трезвостью в голосе. — Война.

Возможно, Мон считала, что он спит. Прикорнул клубком где-нибудь в кресле. Борск не спал. И не сворачивался клубком. И никакого кресла. Осмелился б его кто-то сюда принести. Свои апартаменты он всегда обставлял в традиционном стиле. При том, что в основном и в Альянсе приходилось играть. Играть даже в мелочах. Человека. Это отнимало подчас больше сил, чем самые сложные интриги. Ничего удивительного. Хорошая интрига — хороший адреналин. В конечном счёте все усилия ума возвращаются к тебе. А если интрига ещё и удачно завершена, то общий подъём после этого не сравнить ни с чем.

Не то с копированием чуждых привычек и жестов. Интересно только на первых порах. А потом становится рутиной и неудобством тела. Пушистого гибкого тела с шёлковой шкуркой, привыкшего к совершенно иным движениям. И надёжно запрятанного вглубь размашистого просторного яркого халата.

Церемониальные одежды ботанов. Пышные церемониальные одежды ботанов. Все эти пышные длинные одеяния вошли в поговорку, мало кто в галактике над ними не ещё пошутил. Это было вынужденное решение, разумный компромисс. Обычай запаковывать себя во второй защитный слой, называемый одеждой, относительно людей был вполне понятен. Им было элементарно холодно без этого. Но одежда для ботанов? Особенно прилегающая к телу? Шерсть под ней прела, вытиралась и вылезала, любое движение приносило колоссальные неудобства, и болезни стали платой за стыдливость людей для многих видов и рас.

Ботаны нашли выход в роскошных церемониальных одеждах. Тот же халат, только жёсткий, некий балахон, под которым больше ничего не было. Балахон всячески украшался, его шили из самых лучших тканей. Это позволяло ему носить гордое имя церемониальной одежды. Он был свободен, ни к чему не прилегал, широкие рукава, широкое основное полотнище.

А дома у себя они предпочитали ходить без балахона. И без чего бы то ни было другого. В данной им от рождения шерсти. И ухаживать именно за ней, а не за тряпками, надетыми поверх.

Какими только способами ботанки не укладывали свою шерсть. Как только не расчёсывали, как не придавали то шелковистость, то, напротив, определённую упругость. И какие только её оттенки можно было встретить. Весь спектр чёрного и белого. Выражение это, кстати, тоже пришлось пояснять людям, будто те сами не знали, что все цвета — только разложение белого на спектр.

И чёрного тоже. Глаз ботана устроен так, что различал малейшие оттенки цвета, а также те цвета, которые не улавливал человеческий глаз. В радужке зрачка можно было насчитать до сотни оттенков. Странным было и то, что люди при первом контакте сочли, что ботаны не должны воспринимать цвета вообще. Почему? Потому что у них был зверёк, похожий на ботана, который их не видел. Они не зверёк, да и хотелось узнать, как люди это определили. Зверёк им сам сказал? Или они на какое-то время влезли в его голову и посмотрели на мир его глазами? Эксперимент — это несерьёзно. Делать выводы на основании внешних наблюдений несерьёзно даже в отношении неживой природы. А уж живой…

Борск потянулся на том, что люди определяли средним между очень низким диваном без спинки, упругим пуфом и банкеткой. Традиционная ботанская мебель. И чтобы спать, и чтобы «сидеть», и чтобы работать за машиной. Ни в одном уважающем себя доме не найдёшь ни человеческого стула, ни стола, ни кресла, ни дивана. Множество разной величины и формы мягких и упругих поверхностей. На такой он и «сидел», боком, вытянувшись во всю свою пушистую длину, с предельно спружиненным и одновременно расслабленным телом. Людям это недоступно. Для них либо одно — либо одно. Для них всё всегда — одно и то же.

Узкие острые коготки мерно впускались и выпускались между подушечек лап. Тихо когтили поверхность, которую ни один уважающий себя ботан не позволит сделать из дерева или металла. Так и когти можно сломать. А они помогают. Ботан без когтей — что человек без одежды.

Всё это было крайне неудобно. Крайне неудобно привыкать к повадкам людей и надевать их на себя, как балахон — на пушистую шкурку. И даже ему, а он-то вырос в галактике, где гегемония людей была признанным фактом существования. А его предкам…

Ксенофобия. Борск скептично рыкнул про себя. Мысли перескочили на более привычные в последнее время вещи. Ну да. Ксенофобия. По сравнению с той, старой, околосенатской, император был другом и братом всем алиенам. Они ему не угрожали. Он мог их просто не любить. Хотя Борск был уверен, что императору с его ситховским прошлым, всё равно, что человек, что ботан, что суллустианин, что твилекк, что забрак. Главное, чтобы разумный.

Двадцать пять тысяч рас и подвидов рас в галактике, девяносто процентов из которых известны только узким специалистам. Рулет-мешанка. Что делать с ними? Был бы он на месте императора, поступил точно так же. В пользу своего вида, конечно. Но у императора была власть. Реальная власть. Обладая ею, он мог на несколько десятилетий отстранить от верховного аппарата власти всех алиенов. И он был прав. Борск не зря штудировал аудиозаписи и записи на дисках, оставшихся от заседаний республиканского Сената. После прочтения первых пятидесяти вывод был очевиден: свары там кипели отнюдь не от разности политических интересов. Разность политических интересов в руках грамотных политиков обычно порождает не открытые стычки, а закулисный бой, заканчивающийся в половине случаев громкой публичной смертью противника. Но это последняя стадия.

Свары на заседаниях, тормозящие весь управленческий процесс, а порой и приводившие из-за несвоевременного промедления к катастрофическим событиям, в девяноста процентах возникали элементарно: из-за непонимания. Самого обычного непонимания одного вида другим.