Jamique - Дарт Вейдер. Ученик Дарта Сидиуса

— Дальше. Кто-нибудь ещё являлся кому-то из мира Великой Силы?

— Легенды…

— Анакин, какого джедая мне нужны твои легенды? Ответь на очень простой вопрос: тебе, кому-то знакомому другому из мира Великой Силы кто-то являлся? Куай-Гон? Мать? Ладно, мать — не одарённая, но Куай-Гон? Или, скажем — Оби-Вану? А Куай джедай сильный. Ты — тоже. И ты тосковал.

— Нет. Никогда.

— Испарение Оби-Вана оставим на совести Люка.

— Он сказал, что Йода тоже испарился.

— Что-о-о?!

Пять минут искреннего смеха. Перешедшего в оскал.

— Тьма и бездна, Вейдер! Какого…

— Учитель?

— Итак, — с прежним хладнокровием продолжил Палпатин, — извини. Продолжим дальше. Только Оби-Ван являлся и только Люку. Других случаев не вижу.

— Йода говорил…

— Ну?

— Когда я, тогда, на Татуине, крушил тускенскую нечисть, Куай-Гон вроде бы кричал: «Анакин, не надо!»

— Тускенскую нечисть, — повторил Палпатин. — До неё ещё доберёмся.

Глубочайшее, глубокое раздумье.

— Концы не сходятся с концами, — сказал император. — Никак концы не сходятся с концами. Только Оби-Ван приходит из мира Великой Силы, как из своей гостиной. Единственный и неповторимый. Всё. Больше никто. Ничто из самых сильных орденских рыцарей. Как будто появление остальных было просто не нужно.

Они переглянулись.

— Можно спросить?

— Конечно.

— А вы слышали своего ученика? Того. Сайрина.

— Нет. Я же говорю: нет. Никто. Никогда. Из самых близких. Из самых сильных. С кем при жизни был теснейший ментальный контакт. Сила чавкнет — и проглотит. Никто не возвращается. Все там исчезают.

— Учитель, — произнёс тяжело Вейдер, — вам не кажется, что что-то сильно не в порядке с миром Великой Силы?

Острый взгляд в ответ.

— Мне кажется, мой мальчик, что-то сильно не в порядке с самим миром.

— Хорошая задачка, — сказал Якс, медленно обводя всех взглядом. — Такое есть, хотя быть не может.

— Нет, Якс, — с лёгчайшей иронической издёвкой сказал Вейдер, — я не пил для храбрости перед тем, как привести принцессу на мостик Звезды.

Мара резко фыркнула. Пиетт мысленно проаплодировал своему командующему.

— Милорд, — признался гвардеец, оставшись невозмутимым, — сейчас мой ум перебирает самые невозможные варианты.

— Ну, — сказал Палпатин, — это как раз ещё не столь невозможно. Адмирал Пиетт, — тот вздрогнул, — вы присутствовали при операции около Хота. Какое у вас осталось впечатление от того, как она была проведена?

Пиетт посмотрел на Вейдера.

— Говорите, — сказал тот. — Чтобы вас это не останавливало, скажу сам: мне было крайне важно, чтобы повстанец Скайуокер был взят живым. Соответственно, операция, которая могла быть классической операцией на уничтожение, хромала на обе ноги. Я не знал, где находится мой… — он замолчал. — Да, Пиетт, вы же не знаете. Люк Скайуокер — мой сын. А Лея Органа — дочь.

Пиетт очень надеялся на то, что его вытаращенные глаза были таковыми только в течение двух секунд.

— Простите?

— Нет, Вейдер не шутит, — поморщился император. — Что есть, то есть. Грехи юности, чтоб их…

— Вот именно, — мерно ответил Вейдер.

Мара. Потом пришла Мара.

— Ты не возражаешь? — спросил его Палпатин. Он не возражал абсолютно. К Маре он привык, знал её с детства, ценил её ум и преданность. В последние четыре года, правда, отношения между ними были резко испорчены. Мара Джейд, узнав, что происходит, прямо сказала лорду Вейдеру всё, что она думает о его марафоне за сыном. Но три месяца назад всё вернулось на свои места. Они поговорили. Мара обеими руками поддерживала его план. И не заикнулась даже на счёт: я же говорила! Это было уже не важно. А они оба никогда не обращали внимания на неважные детали.

У Вейдера было сильное подозрение, что она не исполнила приказ безумного императора сознательно. Убить Скайуокера. Она была осведомлена о планах Вейдера и делала чёткое различие между своим учителем в нормальном состоянии — и состоянии безумия.

Кажется, Палпатин думал так же. Он не говорил, а Вейдер не спрашивал. Как всегда. Может, потому между ними и накопилось столько непонимания и гнуси, что они оба предпочитали молчать?

Мара пришла через пять минут после вызова, иронически поклонилась обоим от двери:

— Мара Джейд, Рука императора, прибыла по вашему приказу…

— Входи, — усмехнулся Палпатин. — Ну, как тебе Лея?

— В девчонке есть потенциал, — с лёгким удивлением ответила Мара. — Она сама этого не знает, но в ней мощнейший потенциал того, кем она могла бы стать. Не будь рядом с ней огузка Бейла и тощей Мотмы. Я в конце концов её пожалела, — сказала она серьёзно. — Ей этого не показала, но — какой красоты пламя могло бы гореть в ней!

— Ничего не пропадает, — философски ответил Палпатин. — Раздуем ещё.

Потом она слушала то, что ей говорили. Объяснять было не надо — Вейдер понял и сам. Единственным человеком, который все эти четыре года выслушивал старческий бред императора, была его Мара. Она не удивилась ничему. Но слушала внимательно. Видно, в достаточно чёткой последовательности ей это излагали впервые.

— У меня есть добавление, — сказала она, выслушав. — Можно?

— Конечно, — сказал император.

— Милорд, — повернулась она к Вейдеру, — я кое-что заметила в вашем поведении. Кое-что, связанное с вашими детьми. Коль скоро я с ними общалась…

— Говори, — кивнул Вейдер.

— Я имела возможность наблюдать за вами всё последнее время, — обдумывая каждое слово, сказала она. — Ваша реакция на сына была совершенно однозначной: всплеск. Такой сильный всплеск то ли родительских чувств, то ли голоса крови, который захватил вас всего. Думаю, не ошибусь, если скажу, что некоторое время, равное нескольким годам, вы жили только этим.

— Да, — подтвердил Вейдер. Тема сына его больше не задевала, а по тону Мары он чувствовал, что та хочет сказать нечто важное.

— Три месяца назад, — продолжила она, — когда у меня с вами состоялся разговор относительно ваших дальнейших действий, я поняла, что ваши чувства к сыну изменили плюс на минус. Но при этом они были всё также сильны. Просто вы оказались между двух огней. Между двух людей, которых любили. И вы выбрали императора.

— Так.

— Это был не самый лёгкий выбор.

— Безусловно.

— При этом к сыну вы стали испытывать что-то вроде сильной ненависти. Это была реакция на то, в чём тот косвенно был виновным. Вы стали ненавидеть вашего сына из-за того, что из-за его упрямства сошёл с ума ваш отец.