Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

Мифология Люцетании отражала тех, кем мы тогда были (или притворялись), и развивалась главным образом благодаря событиям, происходившим в нашей реальной жизни. С какой бы проблемой мы ни сталкивались, один из нас всегда владел нужной информацией, отыскивал нужную информацию, натыкался на нужный адрес, находил нужный инструмент, вспоминал статью или связывался с нужным человеком, чтобы эту проблему решить. Например, в старших классах мы были бутафорами в школьной постановке пьесы «Замечательный Крайтон». Мы частенько вызывались выполнять задания за пределами школы, потому что так у нас появлялся законный повод уйти пораньше. У Роджера был «форд» 1950 года, и мы хорошо умели превращать двадцатиминутную поездку за каким-нибудь предметом мебели в часовую – а то и больше, – с передышкой в юклидском кафетерии за шоколадными коктейлями.

Случилось так, что в день премьеры у нас все еще не хватало маленькой, но необходимой оттоманки. Ее хозяева были в отпуске, но обещали, что вернутся вовремя. Мы не знали, что делать, и поэтому ошивались в школе, пытаясь быть полезными. Наконец режиссер сообщил нам, что хозяева оттоманки вернулись и если мы поторопимся, то успеем ее привезти до начала спектакля.

Хотя было уже темно, сначала все шло хорошо. Мы нашли дом в районе, который теперь называется Ричмонд-Хайтс, погрузили оттоманку в машину и поехали обратно к школе. Съезжая с холма на Ричмонд-Роуд, мы увидели, как опускается шлагбаум перед железной дорогой на 160-й улице и загораются красные огни семафора. Роджер быстро достиг переезда, остановился и подождал. Мы ничего не увидели, поэтому спустя разумный промежуток времени Роджер привел машину в движение, обогнул шлагбаум и выехал на рельсы. Разумеется, машина заглохла. Он отчаянно пытался ее завести, но мотор отказывался работать.

Минула долгая минута, и мы услышали гудок поезда. С востока выворачивал локомотив. Зазвенел предупреждающий сигнал, замигали красные огни, и я потянулся к ручке пассажирской двери, чтобы выскочить наружу. И тут мы оба вспомнили, что у «форда» Роджера механическая коробка передач.

– Толкаем! – почти одновременно завопили мы. Роджер вдавил педаль сцепления. Машина сделала рывок вперед. Он снова вдавил педаль, и машина снова рванулась. Наконец мы съехали с рельсов, вручную протолкали машину вокруг шлагбаума и выслушали множество комментариев относительно нашей безмозглости от взрослых, ехавших в другую сторону.

Мы снова сели в машину, и Роджер опять попробовал ее завести. Мотор заработал. Мы доставили оттоманку в школу к началу спектакля.

Нам очень везло – а может, мы были очень хороши. В шестом классе я победил в региональном конкурсе сочинений, позже – получал стипендии за научную работу, а еще позже – национальные премии. В средней школе я публиковал в Euclid News Journal заметки о спорте, а в старшей – выиграл конкурс рассказов, проводившийся школьным литературным журналом. Роджер победил в том же конкурсе годом раньше и завоевал еще несколько литературных наград, учась в Кейсовском университете Западного Резервного района. Но самый большой его прорыв случился, когда Сил Голдсмит выловила из самотека «Мистерию» и поняла, что открыла уникальный талант. Под ее внимательным наставничеством наружу вышли все лучшие черты творческой манеры Роджера.

По причинам, которые я так и не смог вычислить (мы принадлежали к очень разным культурам), у нас были весьма схожие вкусы. Мы читали, среди прочего, «Пого», «Малыша Абнера», «Фантома», «Терри и пиратов», «Попая» и «Принца Валианта», слушали по радио «Капитана Полночь», «Джека Армстронга, американского парня», «2000 плюс», «Есть пистолет – готов путешествовать», «Святая святых», «Бостонского Блэки», «Зеленого Шершня», «Приключения Сэма Спейда», «Тень» и входившую в число наших фаворитов «Я люблю тайны» с Джеком, Доком и Реджи. По телевизору мы смотрели «Мистера Пиперса», «Смелую затею», «Космического кадета», «Капитана Видео» и еще несколько передач. Мы следили за приключениями Тарзана, Брика Брэдфорда, Флэша Гордона и Бака Роджерса в нескольких медиа и читали авторов, писавших в то время научную фантастику и фэнтези – Азимова, Хайнлайна, Брэдбери, Уильямсона, Лейбера, Каттнера, Мур, Гамильтона, Брэкетт, Хаггарда, Меррита и Лавкрафта – а также исследователей мифологии, в первую очередь Буллфинча и Кэмпбелла. Обнаружив, что в аптеке Мосса продаются палповые журналы, мы стали покупать Imagination, Amazing, Other Worlds, Planet и другие, открывавшиеся и закрывавшиеся. Мы изучали и обсуждали «Я помню Лемурию» Ричарда Шейвера, гипноз, наркогипноз, йогу, астральную проекцию, розенкрейцерство и прочие экзотические темы.

И всегда читали классиков прозы, драматургии и поэзии.

Однако в отношениях с большинством соучеников мы парадоксальным образом чувствовали себя аутсайдерами. «Парадоксальным образом» – потому что мы оба редактировали школьную газету, и относились к нам хорошо. Я был членом кабинета старшеклассников и оргкомитета выпускного вечера. Роджер входил в совет учеников. Я был членом команды по плаванию. Мы завоевывали литературные призы. Мы ходили на свидания и школьные балы. Но мы попросту обнаружили, что, за редкими исключениями, нас увлекает не то, что увлекало наших одноклассников; наши интересы были куда шире.

Мы разделяли «тревоги» пятидесятых: холодная война, атомные бомбы, цензура. Из-за Маккарти и Никсона нам обоим пришлось дать подписку, что мы не являемся и никогда не являлись коммунистами – мы ведь школьную газету выпускали, черт побери.

Нас всегда заботили гуманность и человечность. Люди, с которыми знакомился Роджер, были искателями приключений; их следовало изучать, у них следовало учиться. Идеи, темы и персонажей – позаимствованных не только из его личного опыта, но и из других литературных работ, – надлежало подробно исследовать, понять и новыми способами вводить в новые истории. Какими бы разнообразными ни были идеи – такие, как Вечный Жид, кэрролловская Алиса, зеркала, тени, бессмертие, Шекспир, – он переписывал их, чтобы они работали на его сюжеты. «Шропширский парень» А. Э. Хаусмана служит превосходным примером подобной творческой изобретательности. Желязны блестяще переработал идеи из частей XXXII и XXXIII для своей повести «Я только вздоха жду», создав в ней новый взгляд на понятие человечности.

Его гениальность заключалась в способности делать это исключительно хорошо.

Критики знают, что великие истории нуждаются в великих сюжетах, великих персонажах и великих идеях, но самые лучшие работы Желязны превосходят даже это. Его лучшие рассказы лаконичны и строги – важно каждое слово и каждый образ – и содержат в себе глубокие замечания о том, что значит быть человеком; они отличаются поэтическим видением и рассказаны поэтичным языком. Те, кто читает их, навсегда пленяются их красотой.

Я уверен, что многие из его историй являются великой литературой, – к примеру, «Мужчина, любивший фейоли», «Машина в