Minor Ursa - Реализаты (СИ)

- Привет, - сказал морф. - Да превратятся твои мысли в реальность.

- Политические эмигранты? - усмехаясь, спросил монах.

- Боже упаси, - сказал лис и смущённо переступил передними лапами. - Мы просто материализуем свои грёзы. Ну, по крайней мере, я.

- А ты? - повернулся монах к Бенжи.

- Я?

Андроид обернулся к Ае, и та, улыбаясь, развела руками: мол, давай сам.

- Я - машина, - сказал Бенжи. - Я не интересуюсь политикой, какой из меня эмигрант. Мы вместе, - и он кивнул в сторону Аи.

Тибетец посмотрел на Аю, но та промолчала.

- Ну, что ж, - сказал он, оглядывая всю компанию. - Хорошая карма - это пространство для создания будущего равновесия. Хотите его - пойдёмте. И ты, - он кивнул Джите, прижимавшей к животу всё ещё дрожащий ханг, - ты тоже спускайся, если хочешь.

Гомпа встретила их многоголосым детским гомоном. Детей было много, человек тридцать - худенькие, одинаковые, с глазами, так откровенно ждущими чуда, что лисы, электризуясь, переглянулись.

- Машина! Машина! - закричал маленький мальчик в меховой чубе, указывая на Бенжи пальцем.

- Ага, машина, и мужество у меня твёрже стали, - вполголоса буркнул Бенжи, с деланным интересом разглядывая свои ноги.

- Нет занятия глупее, чем сокрушаться по поводу того, что ты есть тот, кто ты есть, - так же вполголоса, почти шёпотом, не поворачиваясь, а только скривив в его сторону губы, сказала Ая. - Ты - самый лучший, просто не знаешь до конца размеров своего счастья.

Она слабо шевельнула руками, и из мёрзлой земли, как раз между присыпанными белыми электрическими искрами лисами и детьми, увлекая за собой камни, глину и комья бурой травы, медленно и величаво вылупилась голова голема.

- Как не знать, - хмыкнул андроид, прикидывая в уме размеры разбуженного Аей создания. - На сегодня метров шестьдесят будет по вертикали, и всё моё.

Он поднял глаза и увидел, как голова великана, кряхтя и качая ближайшие постройки, моргает подслеповатыми глазками и вынимает из земли каменную руку.

- Зачем это всё? - печально покачал головой уже знакомый монах. - Это пустое.

Он ступил перед лисами и похлопал великана по вывернутому из земли могучему плечу - этакой бесстрашной козявкой.

- Мммм... - гулко замычал голем, поворачивая к нему каменное лицо.

- Яму потом за собой засыпь, - тихо сказал монах и, развернувшись, пошёл прочь.

Всё так же медленно и так же величественно голем поднял свою высунутую из земли руку и пошевелил пальцами, наблюдая, как на припорошенную снегом землю с них осыпаются песок, камешки и живые полёвки.

- Ммм... - снова промычал он, после чего осторожно, как только мог, подгрёб под себя бурозём вперемешку со снегом и застыл.

- Пойдём? - спросил в наступившей тишине Мэтт.

Здесь, в монастыре, Бенжи вовсе не чувствовал себя ни гостем, ни изгоем.

Наверное, точно так же, как им не чувствовал бы себя купленный по случаю и привезённый в дом любой другой электронный агрегат. По прошествии стольких лет он, конечно же, имел некоторое представление о людях, чувствах и интеграции в коллектив, но, по большому счёту, ему было всё равно.

Пока люди занимались своим, человеческим, он от нечего делать сосредоточился на проявлениях эволюционной самоорганизации на примере монастыря и его обитателей.

Когда-то давным-давно, ещё сидя в тесном машинном отделении материнского челнока, он долго размышлял об эволюции и пришёл к выводу, что, в сущности, эволюция состоит из бесконечной последовательности сложных синергетических процессов: будь то формирование элементарных частиц, образование живой протоклетки или рождение всё новых и новых каналов передачи информации.

Все эти спонтанные переходы открытых неравновесных систем от простых и неупорядоченных к сложным и упорядоченным в конце концов уложились в его системнике в незатейливую теорию о неоднородной асимметрии природных процессов, которая состояла в постулируемом неравноправии процессов разрушения систем и антагонистичных им процессов самоорганизации в пользу последних.

Все процессы самоорганизации, думал Бенжи, имеют общий, универсальный алгоритм: в точности так же само, как разрушение всегда стремится к равновесию и выравниванию тех или иных потенциалов, самоорганизация нуждается в их создании.

Гомпа не была исключением: захудалая коммуна, эдакая идейная община из пятидесяти не до конца понимающих друг друга человек, собственностью и ресурсами которой были два гектара суровой гористой местности, она представляла собой обычную неравновесную систему третьего и далеко не последнего порядка.

Бенжи долго не мог определиться с параметрами упорядоченности, но в итоге вышло так, что соотношением, связывающим огромное количество протекающих в монастыре микропроцессов, как ни странно, оказалась положительная обратная связь, - другими словами, то самое, недополученное и недоданное людьми друг другу понимание.

***

Пришедшего звали лама Сэсэн.

- Сэсэн, - сказал он после того, как Бенжи открыл двери, и чисто по-европейски протянул для приветствия похожую на птичью лапку сморщенную старческую ручку.

- Что? - не понял Бенжи, пожимая протянутую ладонь.

- Имя такое, Сэсэн, - слабо усмехнулся старик и кивнул Ае: - Надеюсь, вы терпимы к старым дуракам вроде меня?

- Терпимость - весьма противоречивое понятие, - сказал вместо неё Бенжи, закрывая дверь. - Хотя, как по мне, непротиворечивых понятий в принципе не бывает.

Старик огляделся и опустился на лежащую у стены затёртую плюшевую подушку.

- Кхм... У меня такое ощущение, словно я пришёл разговаривать с Богом, - сказал он.

Бенжи молча прошёл мимо него и пристроился за Аиной спиной у окна.

- С Богом, в которого, собственно говоря, никогда не верил, - снова заговорил гость, и голос его предательски дрогнул. - И я даже не знаю, зачем.

Он закрыл глаза, уронил голову и целых полминуты просидел так, прислушиваясь к чему-то, происходящему у него внутри.

- Когда мне было шесть, у меня умерла мать, - наконец вздохнул он и поднял глаза - куда-то за Аю, за Бенжи, на окно, за которым легко и невесомо кружили и оседали на огромной безжизненной голове каменного истукана крупные хлопья снега. - И я мечтал о чём-то похожем. С тех пор прошло столько лет, что я, конечно, не помню деталей, но помню главное: именно тогда я решил для себя, что никто не в силах изменить существующее положение вещей - ни поступками, ни разговорами, ни смирением. Конечно, тогда никто так и не пришёл со мной разговаривать, да и самому мне некуда было идти... - он снова помолчал. - А теперь здесь появились вы.