Minor Ursa - Реализаты (СИ)

Морф внимательно посмотрел сперва на Аю, потом - на затихшего Бенжи.

- Ты счастлив?

- Сейчас - да, - ни секунды не сомневаясь, ответил андроид, не открывая глаз.

Мальчик был неотличим от человека: худенький, невысокий, синеглазый, сам едва ли старше доверенных ей детей.

- Дети должны поесть, - растерянно сказала она.

- Совместим? - предложил морф. - Настоящая няня должна уметь всё.

Он спрыгнул со стола, и пространство за ним дрогнуло, вспучиваясь на столах тарелками с запеканкой.

- Кто хочет сказку?

- Я! Я! Я! Я! - заволновалась группа.

- Тогда полдник.

- Жил-был город, - сказал он спустя минуту рассаженным за обеденные столы детям. - Он был очень большой, очень-очень большой, сложный и ужасно старый, такой старый, что не помнил не только своего рождения, но и своего детства.

Морф двинул пальцами, и на месте стены с аппликациями медленно всплыла объёмная панорама ночного мегаполиса.

- Сколько он себя помнил, город, в нём всё время что-то куда-то бежало. Равномернее всех бегали электрички метро: они так слаженно сменяли друг друга утром и вечером, что городу казалось, будто бы они вообще никогда не устают, хотя это, конечно же, было совсем не так. А ещё по утрам в городе просыпались люди. Кто-нибудь знает, кто такие люди?

Мальчик прищурился и многозначительно оглядел притихшую группу.

Нет, зачарованно закачала головками группа.

- Ага! - заговорщицки прошептал он, подбирая фокус.

Панорама на стене поехала, укрупняясь, пока на переднем плане не показался летящий вдоль Симферопольского шоссе в сторону космодрома Остафьево старенький флаер, в истрёпанной кабине которого устало и беззвучно ругались мужчина и женщина.

Потом изображение сместилось чуть левее и выдало закреплённое на заднем сиденье цветное детское кресло с нарисованными гномиками и сидящего в нём малыша.

- Так вот, - продолжал морф. - Люди, как и электрички метро, ворошились в городе круглосуточно, и иногда городу даже казалось, что случись когда-нибудь так, что все люди исчезнут, и сам он тоже исчезнет.

Ребёнок во флаере был маленький - годика полтора, с белым пушком на голове и большими наивными глазками.

Девочка, подумала женщина, это девочка.

- Город не любил своих людей, - тем временем снова продолжал морф, пока картинка за его спиной меняла ракурс. - Он вообще не умел любить. Так же, как, например, не умел плакать или бояться. Пока живущие в нём люди занимались всей этой ерундой, город деловито пыхтел паром в турбинах атомных станций, гудел километрами высоковольтных кабелей, подбрасывал в космос и выуживал из него спутники и грузовики.

Картинка с сидящей в детском кресле малышкой изменила резкость, и стало видно, как в окне за ней тянется далеко внизу усыпанная жёлтыми звёздами фонарей наземная трасса.

А потом морф моргнул.

Одновременно с движением его век картинка его тоже мигнула: старенький красный флаер резко ушёл в сторону, и взамен него возник падающий на Остафьево почти по отвесной прямой лунник.

Звук у картинки так и не появился, но чей-то детский голос отчётливо произнёс:

- Злая какая-то у тебя сказка.

- Разве? - оживился морф.

- Да, - сердито сказал тот же голос. - Там же люди.

- Да. Но люди не только там.

Морф улыбнулся, и картинка его снова мигнула: малышка во флаере старательно выкарабкалась из своего кресла, ткнула обеими ручками в стекло иллюминатора, и оказавшийся в самом фокусе раскалённый докрасна неуправляемый лунник сперва замедлил падение, а затем медленно и величаво растаял в фиолетовом сумраке.

Почти всё население бывшей Альфы временно осталось в Гонггаре.

После того, как морфы покинули городок, близнецы-телепаты в сопровождении военных отбыли в Женеву, и местный космопорт снова опустел.

Пока где-то там, далеко, едва ли не в соседней галактике, Америка и Европа изо всех сил встречали наступившее рождество, здесь, в этой, хозяин гостиницы, индус по имени Харшад и его жена Джита затеяли за месяц до будущего Лосара ежегодную генеральную уборку, - с переделкой и покраской первого этажа.

Жизнь продолжалась. Зима время от времени сыпала сверху мелким колючим снежком, воздух по утрам был прозрачным, холодным и вкусным, далёкое небо - лиловым, а земля - красивой, диковинной и неустроенной. Рядом с Мэттом по-прежнему были родители и реализаты, и большего он не желал.

Бо́льшая часть его страхов, связанных с неизвестностью, так или иначе притупилась к концу прожитой в горах недели. Почти ничего не зная ни о "неповторимой тибетской физиономии", ни о рассыпавшихся по земным городам морфах, он ни капельки не тяготился своим незнанием.

Последние три дня он жил в одной комнате с Лукашем и Робертом.

За это время томимый бездельем Лукаш без всякого шаманства соорудил на заднем дворе гостиницы четыре крыльчатых ветрогенератора и сплёл что-то около двух километров разноцветных светодиодных гирлянд. К концу его стараний стены, столбы, балки под крышей патха-сала и даже земля во дворе - всё было усеяно мириадами светящихся бусин.

А потом оказалось, что Джита очень любила детей и горы.

Каждое утро она, уже одетая в яркую голубую коротайку, будила их маленькое братство настойчивым стуком в дверь.

- О, как мне плохо! - громко стонал в ответ Лукаш. - Мне нужны двойная доза пале и срочное переливание молока!

И смеющаяся Джита оставляла у двери пале, молоко и сваренное мамой невероятно вкусное абрикосовое варенье.

Когда на этот раз Мэтт, уже проснувшийся, перекусивший и одетый, выбежал в усыпанный гирляндами двор, голубые и жёлтые огоньки показались ему волшебными звёздами, а сама Джита с висящим за спиной хангом - беременной предстоящим рассветом богиней Эос.

- А как ты думаешь, кто из нас кому больше нужен? - влюблённо спросил он, когда они уже шагали по грунтовой дороге в сторону пшеничного поля.

- Одинаково. Это же очевидно.

- У тебя будет девочка?

- Да.

- А как ты назовёшь её, когда она родится?

- Ханда.

- Красиво, - обрадовался Мэтт. - Это что-то значит?

- Да. Солнышко.

А у самого поля, на краю припорошенной снегом стерни, их ждала пара улыбающихся лисиц, и встающее солнце сверкало на их бурых спинах колючими жёлтыми брызгами.