Поцелуй за тысячу парсек от Земли - Татьяна Геннадьевна Абалова

– Зумком, – Клаус кивнул на свой. – Он подключается к любым устройствам.

– И Вольф может следить за нами даже сейчас? И когда мы занимались сексом?

– По идее да, но мой отец слишком занят, чтобы постоянно пялиться в монитор.

– Будем надеяться, – я была обескуражена тем, что забыла о камерах в доме. Меня предупреждали, а я забыла!

– Подожди, – Клаус остановил запись. Его заинтересовал зумком, за который вдруг схватился отец. Движения Вольфа стали нервными. Я наблюдала, как он изменился в лице и даже поднялся с места, чтобы выйти из–за стола, но потом отчего–то передумал.

– Что он увидел? – я придвинулась ближе. Клаус увеличивал изображение до тех пор, пока мы не разглядели картинку на зумкоме Вольфа. Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Я смотрела на застывшего Трофима и себя, повисшую на его шее.

– С кем это ты целуешься? – голос Клауса звучал раздраженно.

Из моих глаз хлынули слезы.

– Он все–таки был! Был! Трофим пришел за мной, но я отказалась уйти с ним. Доктор Митчелл предупредила, что тебя нельзя тревожить!

Я закрыла лицо ладонями. Не могла поверить, что происходящее случилось на самом деле. Я ведь убедила себя, что у меня были галлюцинации из–за сармаки.

Клаус молча возобновил просмотр того дня. Я вытерла нос краешком рубашки и уставилась в монитор как раз на том моменте, когда Вольф подозвал к себе официанта и что–то шепнул ему. Тот взял в руки бутылку и наполнил мой бокал.

Клаус опять остановил запись и приблизил этикетку. В бутылке было совсем не шампанское.

– Отец сам приказал налить тебе сармаку, – голос Клауса сделался глухим, словно ему мешал ком в горле. – Он хотел стереть встречу с Трофимом из твоей памяти. Лучший способ – напоить сармакой, и тогда ты сама поверишь, что находилась в бреду.

– Не надо больше смотреть, – попросила я, кладя руку на ладонь Клауса. – Не надо...

Я предчувствовала, что будет дальше, и какая боль ждет Клауса. Но он с упорством маньяка гонял и гонял записи. Я видела, как опьянела и как была безобразно раскована. Я сама лезла к Вольфу с поцелуями.

– Здесь нет момента, когда вы были в клинике, – произнес Клаус. Ему не нравилось то, что происходит на мониторе, но он даже не пытался прекратить эту пытку: хмуро смотрел, как я сижу на коленях Вольфа и целуюсь с ним.

– Но я помню доктора Родригеса. И твой отец не скрывает, что мы заезжали в клинику, – на записи я скинула одно плечико платья, позволяя целовать себя в шею. – Боже, что я творю! Пожалуйста, останови запись...

– Когда в крови шумит сармака, человек теряет себя и становится похожим на животного.

Слова «похожим на животного» явно относились ко мне. Я сгорала от стыда, но и уйти не могла.

– Твой отец ни за что не стал бы отвечать на мои поцелуи, но он тоже пил сармаку. И он тоже человек, – я искала нам обоим оправдание. Всхлипнула, когда камера показала, как я бегу в одних трусиках по лестнице на второй этаж.

Вольф шел за мной следом. В его руках было мое платье, которое утром я нашла аккуратно висящем на спинке стула. Вольф подобрал одну туфлю, сброшенную с ноги на лестнице, потом вторую. Вошел в комнату за мной и плотно закрыл дверь.

Здесь запись обрывалась.

– Он стер эту ночь, – желваки на лице Клауса ходили ходуном.

Запись возобновилась только рано утром, когда открылась дверь, и голый Вольф прошел в душ, а я осталась лежать на растерзанной кровати.

Я закрыла лицо ладонями, понимая, что не Клаус был у меня первым.

– Чертова сармака...

– Очень хитро! Он сделал все, чтобы ты забыла главное событие – встречу с Трофимом. Даже устроил ночь любви. Знал, что тебе будет стыдно, и ты начнешь изводиться вопросом: «Было или не было?». Примешься убеждать себя, что Вольф не стал бы заниматься с тобой сексом, а значит, и все остальное тоже галлюцинации.

– Я так и думала.

Я не ожидала, что Клаус со всей силой ударит по пульту управления. Потом еще и еще. Я поднялась, закрываясь руками от летящих во все стороны осколков. Он бил до тех пор, пока техника не превратилась в мусор. С кулака капала кровь.

– Ты поранился, – сказала я, пятясь спиной к выходу. – Я сейчас принесу бинты.

Клаус оглянулся на меня, и я увидела лицо зверя в ярости. Он схватил тяжелый стул, на котором я только что сидела, и начал крушить все вокруг. Я вжалась в стену.

Разгромив комнату, он открыл дверь ногой и понесся вниз. Я побежала следом, не зная, что делать. Держала в руке зумком, но не решалась позвонить его отцу. Но и не сообщить нельзя было. После разгрома комнаты камеры вряд ли работали, а Вольф должен быть в курсе, что его сын в опасности.

Он вылетел на улицу и побежал в сторону ворот. Я боялась, что он возьмет одну из машин и помчится в город. Но куда? К отцу? Ничем хорошим эта встреча не закончится. Надежда была только на охранников, которые, увидев в каком состоянии находится сын босса, не позволят ему выехать за пределы купола.

– Клаус! Стой! Прошу тебя! Это все сармака. Мы были сами не свои! Ни я, ни отец никогда не позволили бы себе такого!

На какое–то время я потеряла его из вида – тропинка к воротам вилась через лес, и деревья загораживали обзор.

Я едва не наскочила на Клауса, лежащего на земле.

– Клаус, милый, что с тобой?

Я опустилась на колени. Он не реагировал ни на голос, ни на прикосновения. Трясущимися руками я достала из кармана зумком и набрала доктора Митчелл.

– Я не знаю, что с ним. Он без сознания. Приезжайте.

– Не бросай зумком, – доктор Митчелл сорвала с себя маску. Я увидела лицо, искаженное страхом за сына.

Всю дорогу до нас она отдавала команды, что мне делать, чтобы Клаус продержался до прилета вертолета. Я сбегала в дом и принесла браслет, который Клаус держал в коробке на прикроватной тумбочке. Оказывается, он не должен был его снимать, так как по нему в клинику поступил