Альфред Ван Вогт - Точка "Омега"

Он снова обратился к Кэслейхэту:

— Вопрос следующий: что такое…

Кэслейхэт поглядел на часы и прервал его:

— Сожалею, господин Ренфру, но, если мы хотим успеть на катер, отправляющийся на планету Пелэма, надо трогаться сию минуту. Вы зададите мне ваши вопросы по дороге.

— Что это значит? — полюбопытствовал я.

— Он меня ознакомит с крупными лабораториями, расположенными в Европейских горах на планете Пелэма, — объяснил Ренфру. — Хотите поехать за компанию?

— Только не я.

Блейк пожал плечами:

— У меня нет никакого желания напяливать на себя один из тех комбинезонов, которыми нас снабдил Кэслейхэт, которые останавливают наш запах, но пропускают их. Я останусь с Биллом. Мы поиграем в покер на пять миллионов кредиток, положенных на наш счет в Государственный банк.

Кэслейхэт направился к двери. Маска из чего-то, имитирующего человеческую плоть, заметно нахмурила брови.

— Вы очень вольно обращаетесь с дарами нашего Правительства, — бросил он.

— А вам-то что за дело? — огрызнулся Блейк.

— Итак, мы воняем! — возмутился Блейк.

Прошло уже десять дней, как Ренфру уехал с Кэслейхэтом. За это время мы общались с нашим коллегой всего один раз — на третий день после отъезда, когда тот позвонил по радиотелефону, чтобы сказать, что у него все в порядке.

Блейк стоял перед окном наших апартаментов, выходящим на город Ньюмерика. Я же, лежа на диване, думал понемногу обо всем: о потенциальной нестабильности Ренфру, о том, что я сумел услышать и увидеть в отношении истории последних пятисот лет.

Я вышел из своей задумчивости:

— Перестань думать об этом, Нед. Речь идет об изменении метаболизма человеческого тела, вероятно, в результате смены питания. Их чувство обоняния, несомненно, тоньше нашего. Находиться рядом с нами для Кэслейхэта — настоящая пытка, в то время как мы со своей стороны замечаем только исходящий от него неприятный для нас запах. Ну и чего ты хочешь? Нас трое, а их миллиарды. Откровенно говоря, я плохо себе представляю, как можно быстро решить эту проблему. Поэтому лучше воспринимать вещи такими, как они есть.

Поскольку Блейк не ответил, я вновь погрузился в свои мысли. Первое сообщение, посланное мною после пятидесяти трех лет пребывания в космосе, было получено на Земле. Поэтому когда в 2320 году, то есть меньше чем через сто сорок лет после нашего старта, изобрели двигатель, позволивший приступить к межзвездным полетам, то быстренько сообразили, что произойдет, когда мы прибудем в систему Центавра.

Четыре годные для жизни планеты звезд А и Б Альфы были заселены и названы в нашу честь: Ренфру, Пелэм, Блейк и Эндикотт. С 2320 года, несмотря на эмиграцию к планетам, обращающимся вокруг более далеких светил, население этих миров значительно возросло. В настоящее время на все более суживавшемся пространстве теснилось девятнадцать миллиардов человек.

Звездолет, чью гибель мне пришлось наблюдать в 2511 году, был единственным на линии Земля — Центавр, который исчез без следа. Он мчался с максимальной скоростью, и его экраны, должно быть, среагировали на присутствие нашего корабля. Мгновенно взорвались все его автоматические устройства. Поскольку в это время защитные приборы еще не могли останавливать корабль, достигнувший скорости минус-бесконечность, все это старье на борту, видимо, и рвануло.

В настоящее время ничего подобного случиться уже не могло. Успехи, достигнутые в области аделедикнической энергии, были так велики, что даже самые громадные звездолеты могли мигом останавливаться на полном ходу.

Нас убеждали не считать себя виновными в этой единственной катастрофе, так как ее теоретический анализ дал толчок многим из самых существенных шагов в освоении электронной психологии.

До моего сознания дошло, что Блейк с отвращением рухнул в кресло, откинувшись в нем.

— Да, веселенькая ожидает нас перспектива, — забрюзжал он. — В течение пятидесяти оставшихся нам лет мы можем рассчитывать на жизнь изгоев в обществе, совершенно не понимающих, как функционирует в нем самая простейшая из машин.

Я заерзал, чувствуя, что мне не по себе. Точно такие же мысли приходили в голову и мне. Но я промолчал, в то время как Блейк продолжал:

— Должен признаться, что, узнав, что планеты звезд Центавра заселены, я стал подумывать о том, не приударить ли за какой-нибудь девушкой и жениться на ней.

Независимо от моей воли в памяти всплыли алые губки, тянувшиеся к моим. Я прогнал прочь это воспоминание и сказал просто так:

— Интересно, а как воспринимает наше положение Ренфру? Он…

Меня перебил знакомый голос:

— Ренфру воспринимает его прекрасно, с тех пор как начальный шок уступил место покорности судьбе, а ее, в свою очередь, сменило стремление к действию.

Мы оба повернулись в его сторону раньше, чем он закончил свою фразу. Ренфру приближался не спеша, с улыбкой. Вглядываясь в его черты, я старался угадать, в какой степени он восстановил свое душевное равновесие.

Он выглядел как человек в отличной форме. Его черные, вьющиеся волосы были тщательно причесаны. Из удивительной голубизны глаз лучился свет. Он являл собой образец физического совершенства, а своей непринужденной походкой напоминал одетого с иголочки актера.

— Друзья мои, я купил звездолет. Пришлось потратить все свои деньги и прихватить часть ваших. Но я был уверен, что вы согласитесь со мной. Был ли я прав?

— Ну конечно же, — хором отозвались мы оба.

— А зачем? — добавил Блейк.

— Я знаю зачем, — воскликнул я. — Мы начнем бродить по Вселенной и остаток жизни посвятим изучению новых миров. У тебя, Джим, родилась замечательная идея! Блейк и я, мы как раз собирались договориться о самоубийстве!

— Во всяком случае, какое-то время мы действительно проведем в полете, — улыбнулся Ренфру.

Через два дня при отсутствии каких-либо возражений со стороны Кэслейхэта, а также не выяснив его мнения в отношении состояния здоровья Ренфру, мы вырвались в Космос.

Три последующих месяца были весьма странным периодом в нашей жизни. Во-первых, у меня возникло чувство подавленности от безграничности Космоса. На наших экранах возникали безмолвные планеты, которые, теряясь затем позади, оставляли после себя ностальгию по пустынным равнинам, деревьям, сгибавшимся под напором ветра, безжизненным и бурным морям, безымянным светилам.

Эти впечатления и связанное с ними грустное настроение порождали чувство неизбывного одиночества и действовали, как физическая боль. Постепенно мы осознали, что наш полет не развеет то впечатление нереальности, которое было нашим уделом с момента прибытия на Альфу Центавра.