Виктор Гламазин - Любимые враги

Коста был прав. Я и в самом деле очень хотел разгадать эту загадку. И начальство действительно мне запретило даже близко подходить к этому артефакту.

Что интересно, до недавнего времени я был совершенно равнодушен ко всем древним цивилизациям во Вселенной. Острое любопытство к Саркофагу и культуре аборигенов Кобо у меня появилось только три месяца назад — одновременно с гнетущим чувством тревоги.

Хорошо помню тот момент, с которого все это началось.

Я сидел в полковой столовой и лениво посматривал на телек нашего станционного видеоканала в ожидании заказанного ужина. По телеку крутили наши местные новости.

На телеэкране бородатый профессор-лингвист из прикомандированной к апельсиновцам банды научных сотрудников нудно бубнил про то, как они с коллегами расшифровали надпись на стене Саркофага, а в надписи той, мол, говорится про то, что внутри Саркофага находится «любимый друг кобонков».

«И слушают, не слыша, и смотрят, не видя, — раздался в моей голове Семена чей-то грозный, отдающий металлом голос. — Та надпись означает совсем другое».

«Штабной канал связи, что ли, опять пробило?» — не особо обеспокоился я, полагая, что опять идет тестирование новой системы внутренней связи, которая сбоила и выводила разговоры между связистами на слуховые нервы совсем не причастных к тестированию сотрудников станции.

Каждый такой сбой наполнял их головы громкими разговорами на разные темы (связисты трепались обо всем, кроме своей непосредственной деятельности очередь).

«Канал связи тут ни при чем, — раздалось из моей же собственной головы. — Просто тебя, Сеня, по-моему, ждет очередная передряга. Не слабее той, что было на Анаконде. Ежели суровый рок сделал тебя своим избранником, то это надолго. Не исключено, что навсегда».

Я насторожился (на планете Анаконде меня чудом не укокошили). И решил послушать, о чем возвестит таинственный голос.

Но тот, сволочь, умолк. И до сих пор пока не объявлялся.

Зато появились сны. Один тревожнее и кошмарнее другого.

И сегодня я решил принять серьезные меры, чтобы разобраться со своим состоянием. Надо было только по быстрее расстаться с Костой и Жуем и слинять к себе — в комнату в жилблоке.

Мы сошли с шарабана. И направились к жилблоку.

— А мне говорили ржавчина там одна да бетон, — после долгого размышления возразил Косте Жуй. — Иногда мины попадаются и ловушки.

— Такие разговоры, как пить дать, для отвода глаз, — продолжал врать Коста, лукаво щуря глаза.

— Чего их отводить-то? — настороженно спросил Жуй.

— Чтоб такие, как мы с тобой, туда не залазили, — таинственным шепотом сообщил ему Коста.

Жуй внимательно посмотрел в сторону раскопок, словно надеясь различить среди холмов блеск золотых монет и самоцветов.

Но увидел лишь вертикальное ребро и две отливающие на солнце серебром грани Саркофага, покрытые полностью расшифрованными, как казалось специалистам, иероглифами.

Выражение лица у Жуя непрерывно менялось, становясь то мечтательным, то озадаченным, а под конец — разочарованным (капрал подключил имплантированный в мозг чип связи к интеллекту библиотеки станции и мысленно проконсультировался с ним насчет правдоподобности предположения Косты).

— Зачем неправду говоришь? — укоризненно посмотрел на Косту Жуй.

— Ты, чо?! Я и в мыслях не держал! — не смог сдержать хохот Коста. — Вот еще! Делать мне нечего, как своим ребятам брехать!

— И какие-такие тогда сокровища там лежат? — Жуй указал пальцем на зону рядом с Саркофагом.

— Разные… — Коста задумался. — А ну тебя! Все равно ты ничего не понимаешь в артефактах.

Жуй обиженно надулся.

— Пошли в бассейн, командир, искупаемся, — предложил мне Коста.

— Не, я лучше к себе пойду, — отказался я. — Посплю. Устал. Что-то я нынче не в своей тарелке. Доделаешь все один?

— Не вопрос.

— Тогда флаг тебе в руки. А я — спать.

«Вот и Жуй туда же, — размышлял я по дороге к своей берлоге, — чуть ли не прямым текстом меня неудачником назвал. Но какой же я неудачник?! Да я самый что ни на есть везунчик! Одна любовь Златки чего стоит! Такая женщина! Подобных ей нет больше во всей Галактике!»

Я вспомнил о том, что...

«А между прочим, Златка сегодня свободна от дежурства Надо будет пригласить ее погулять», — решил я и вспомнил, как познакомился со Златкой…

Подчиненное мне отделение должно было прочистить биофильтр станционного дома культуры. И я пошел к его коменданту, дабы прояснить кое-какие технические вопросы.

Проходя по коридору с афишей, объявляющей о том, что через неделю народонаселение «Апельсиновки» потрясет премьерой спектакля наш самодеятельный театрик, я наткнулся на группу одетых в старинные одежды актеров.

— Всем здрасте! — поприветствовал я их. — Не подскажите, где мне найти…

Вдруг ко мне ни с того, ни с сего рванулась дамочка со старинным кинжалом в руке.

Она бросила мне в лицо:

— Неверный обманщик! Ты отрекся от меня ради другой! У меня под сердцем твое дитя! Я убью нас обоих, вероломный подлец!

Я от неожиданности уронил на пол планшетник с техдокументацией.

А эта дамочка (ослепительной, между прочим, красоты и грации) вонзила себе в грудь кинжал.

У меня слегка подкосились ноги и на них, на полусогнутых, я рванулся к «самоубийце».

Но тут раздались аплодисменты остальных актеров. А дамочка радостно улыбнулась и «вытащила» из груди голографическую имитацию кинжального лезвия.

Я облегченно вздохнул. Над моим растерянным видом вся труппа, включая ее режиссера, хохотала минут пять.

А потом состоялось мое знакомство с членами организованного при доме культуры станции творческого сообщества из четырех десятков ее сотрудников, в свободное от работы время участвующих в постановке спектаклей и театрализированных торжеств, связанных с общеимперскими праздничными датами.

Сами они называли себя «актерами любительского драмтеатра «Астра».

Но остальные сотрудники употребляли на их счет более прозаичное обозначение: «местная самодеятельность».

Ну а приведшая в замешательство нашего героя мнимая самоубийца в старинном платье как раз и была Златка, женщина, покорившая мое сердце.

По дороге к подъезду пятиэтажки, на втором этаже которой располагалась моя скромная халупа, я усиленно размышлял.

Такого за мной в прежние времена не водилось. Увы-увы, раньше я не слишком-то любил утруждать себя шевелением мозгами. И лишь в последние три месяца стал предаваться всяческим размышлениям, порой весьма и весьма отвлеченным от действительности.