Михаил Михеев - Дилетант галактических войн
Можно было, конечно, бросить всё и отступить, вряд ли боевики будут их преследовать, не в том они положении. Но приказ есть приказ, и десантники зубами вцепились в высоту, как уже не раз бывало в русской истории…
Помощь пришла неожиданно. Бесшумной молнией высверкнул в низких тучах стреловидный аппарат, и почти сразу же среди боевиков вспухли облачка белого дыма. А потом аппарат, похожий на красочную иллюстрацию к фантастической книге, мягко опустился прямо в ущелье, и из него начали выпрыгивать крепкие ребята в приметной чёрной форме со старыми добрыми «Калашниковыми» в руках. Человек десять, не более, но двигались они уверенно, так, будто им ничего не грозило.
То, что случилось дальше, повергло десантников в лёгкий шок. Ни один из боевиков даже не пытался не то что стрелять, но даже просто подняться, зато новоприбывшие старались вовсю — шли себе от одного лежащего боевика к другому и скупыми, на два-три патрона, очередями просто пристреливали их. Били в основном в головы, иногда в живот или в грудь, но так, чтобы если даже и не убить сразу, то до госпиталя не довезти наверняка. Такая спокойная деловитость просто потрясала воображение.
Накладка получилась всего одна: один из тех «чёрных», что, деловито постреливая, направлялись к позициям взвода, внезапно получил жёсткий отпор. Какой-то боевик не пожелал спокойно лежать, а вскочил и полоснул из автомата. «Чёрного» отшвырнуло назад, но, прежде чем боевик успел поменять магазин, идущий следом за упавшим его подельник в каком-то нечеловеческой длины прыжке преодолел разделяющее их расстояние. Короткая вспышка — и тело боевика буквально распалось на две части, а в руках у прыгуна оказался самый настоящий лазерный меч, совсем как у джедаев в фильме.
— Твою мать!.. — довольно эмоционально выдал, поднимаясь, упавший, что само по себе было невероятным — автоматную очередь в упор не выдержит никакой бронежилет. — Твою… … … … … мать!
— Спокойно, Семёныч, спокойно. Живой? — спросил его спаситель, убирая ярко светящийся красным клинок и вешая оружие на пояс.
— Да живой, … … … Думал, всё, песец пришёл.
— Когда он придёт, ты не заметишь, поверь. Ну что, надо прибраться, а то очень уж результат в глаза бросается.
— Угу. А чего не стрелял?
— Да переклинило чего-то. Ладно, кто пойдёт за дезинтегратором?
— А зачем? Сунь под эту падаль гранату, когда рванёт, никто уже не будет разбирать, что там за раны и от чего он помер.
— Тоже верно. Твоя идея, вот и займись. Инициатива, сам знаешь, наказуема.
Пока Семёныч, тихо ворча себе по нос, возился с гранатой, второй не торопясь подошёл к напряженно замершим в окопах десантникам и негромко поинтересовался:
— Кто старший?
— А ты кто? — спросил, поднимаясь из-за валуна, командир взвода лейтенант Голованов, совсем молодой офицер, недавно прибывший из училища. Дельный офицер, надо сказать, и в бою не струсил, несмотря на молодость, имел неплохой опыт, отслужив срочную в так до конца и не замирённой Чечне.
— Адмирал Ковалёв. С кем имею честь?
— Лейтенант Голованов, командир…
— Без разницы, — прервал его Ковалёв. — Что у тебя? А то я случайно пролетал, бой засёк, понял, кто с кем воюет, а больше ни хрена не знаю.
— Да вот…
Лейтенант коротко обрисовал ситуацию. Ковалёв задумчиво кивал, хмурился, потом, ничего не скрывая, в двух словах объяснил, кто он, что случилось с боевиками (парализовало их, — было на разведкатере такое оружие, газ паралитический, тот боевик, что ожил, вне его зоны действия оказался) и перспективы дальнейшего сотрудничества.
Перспективы были, кстати, вполне приемлемые. Ковалёв попросту предложил желающим лететь с ним, остальным же пришлось бы пройти процедуру наложения ложной памяти — что поделаешь, секретность. Были бы десантникам после этого почёт и уважение плюс ордена-медали на грудь, ибо все вокруг, в том числе и они сами, были бы свято уверены в том, что именно они, силами одного взвода, проявив чудеса героизма (так, надо признать, и было) и невероятное воинское мастерство (а это уже с натяжкой, конечно), положили здесь всю банду. Надо признать, шикарные условия, тем более времени у Ковалёва было ещё часов пять — раньше до перевала никому было не добраться.
Многие (хотя как считать, их и осталось-то всего ничего) согласились, особенно тяжелораненые. Синицын тоже пошёл. А что? Ковалёв пообещал вырастить новую ногу и слово своё, надо сказать, сдержал. Да и с матерью дал возможность встретиться ещё до похоронки. Всё честно, такие авансы надо отрабатывать, вот и отрабатывал теперь Синицын и жизнь свою, и будущую обеспеченную жизнь, в поте лица прокладывая курс космического линкора.
Кстати, оказалось, что Синицын, как и сам Ковалёв, относится к суперменам, или суперам, как в шутку, с долей иронии,[11] окрестили их остальные члены экипажа. Их и было-то всего человек десять на всю эскадру, они подчинялись Ковалёву напрямую и были собраны здесь, на флагманском линкоре. Ничего, кроме осознания собственной исключительности и лишней головной боли (на тренировках им доставалось больше всех), Синицыну это не принесло, однако способность согнуть руками рельс лишней не бывает, уж это в доказательствах не нуждается…
Синицын перевёл взгляд на сидевшего за соседним пультом лейтенанта-артиллериста. Хороший мужик, кстати, математик, доктор наук, в Питере в Горной академии преподавал. Загибался от рака в последней стадии, хирурги только руками разводили, расписываясь в собственном бессилии. Здесь, в корабельном стационаре, его поставили на ноги менее чем за сутки, но прежде взяли с него согласие служить. Вообще, если подумать, Ковалёв никому не помогал просто так — все, кто шёл сейчас с ним, были ему обязаны или своей жизнью, или своим здоровьем, или жизнью-здоровьем своих родственников. Синицын с некоторым неудовольствием подумал, что Ковалёв очень чётко делит мир на своих и чужих. В смысле, что ради своих нужно в лепёшку расшибиться, но помочь, а чужие пусть хоть загнутся все разом, ничего в груди не дрогнет. Из этого определения, правда, выпадал тот факт, что Ковалёв пришёл на помощь их взводу, совершенно не представляя, будет ли что-то с этого иметь, ну и ещё несколько подобных же эпизодов (кстати, после одного из них в экипаж добавился немец, а после второго — аж трое американцев), но общую картину это никак не меняло, поэтому Синицын списал их на непредсказуемые выверты психики адмирала.
Между тем Ковалёв по-прежнему стоял перед окном. Простой чёрный комбинезон сидел на нём ладно, удобно облегая тело и не мешая двигаться. Вообще к одежде он был безразличен, чистое — и ладно. Только парадную форму не любил, в аксельбантах путался. Он бы и ещё постоял, но тут вошли двое — Голованов (да-да, тот самый лейтенант, впрочем, здесь уже капитан-лейтенант и командир десантной группы) и Шурманов. На него многие смотрели косо — уголовное прошлое как-никак, только и заслуг, что был в первой команде Босса (именно так за глаза называли Ковалёва). Впрочем, ни авторитета среди своих, ни деловой хватки это Шурманову не убавляло, так что на разговоры ему было в принципе плевать. Ковалёв повернулся к нему. Шурманов чётко, как на параде, даже опередив Голованова, откозырял: