Jamique - Дарт Вейдер. Ученик Дарта Сидиуса

— Но тогда в чём дело?

— В последствиях. Предашь себя — станет просто ломать других. И даже захочется это сделать. Я так выбрал — чем вы лучше? Полагаю, что где-то там, за толщей лет, сделал подобный выбор мальчик Куай. Куай-Гон Джинн, учитель Кеноби. После чего искренне стал преобразовывать прочих. Это внутриорденское дерьмо, Люк. Не знаю, насколько тебе это нужно. Пошло не от Куая, не от Йоды. Пошло с давних лет.

— Это ты так говоришь.

— Конечно.

— И это должно быть правдой?

— Для меня — вполне.

— А для меня?

— О, как ты заговорил. Так значит, всё-таки нет истины, одной на всех?

— Когда я такую чушь…

— Когда пришёл меня спасать, — взгляд из-за линз был однозначно весёлый. — Когда решил, что Дарт Вейдер должен умереть, потому что он неудобен тебе.

Люк хмуро задумался.

— Нет, — ответил он. — Ты опять будешь издеваться — но я действительно хотел помочь. Искренне. Я не хотел тебе зла.

— Знаю. Только я — зло и есть. Мне оно нужно. Меня убивает — добро, — отчётливый весёлый фырк. — То есть то, что ты мне нёс.

— Спасибо.

— Пожалуйста. То, в чём ты хотел мне помочь — и то, чего я хочу для себя — разные вещи. Вообще, если рассуждать, благо того, кто помогает, в девяноста девяти процентах не совпадёт с благом того, кому помогают. Большинство это не понимает. Потому столь часто и предлагает помощь, которая не нужна.

— Скажешь, помощь вообще не надо предлагать? — буркнул Люк.

— Будь добр, не своди к общим фразам. Помочь товарищу в бою, сбив с его хвоста вражеский истребитель — не вопрос. Или дать кредит в тот момент, когда тому нечего есть. Или прикрыть спину. Что-то явное и простое. Не ради души, ради выживания тела. А вот попытка вывернуть другому душу и настроить её на свой лад помощью не является. Это как раз противоположное. А именно — изнасилование. Посмотри на себя. Зачем тебе потребовался светлый Эни? Что тебе в нём? Хотя, тебе-то как раз в нём был толк. Добрый понятный папа. Твоя воплощённая мечта. А мне он зачем, Люк? Что мне делать с этим болваном, который мне не нужен? Греет душу папа на светлой стороне? Другой человек. В сущности, ты, Люк. Ты хотел увидеть самого себя, только взрослого. Смотришь вглубь. Видишь себя. То, что для тебя хорошо и верно. А для меня? Моя Империя, мой мир, мой учитель, мой император. И я, как состоявшаяся личность — именно при Империи. И именно ситх и дарксайдер. Все мои наработки. Всё, чем я горжусь. Всё, что я ценю в себе и вне себя — всё это сделано мной за последние тридцать лет. С момента, как я стал союзником императора. И особенно при Империи.

— Но я же об этом ничего не знал.

— Да. Но это оправдание было бы совершенно не важно, если б ты меня убил.

— Ты что?! Я даже не собирался!

— Лапу ты мне откромсал для профилактики или исследовательского интереса?

— Ты меня сам спровоцировал.

— А-га…

Люк смотрел на него.

— Всё началось с того, — вкрадчиво ответил Вейдер, — что я не бросился в твои объятия и не ушёл с тобой в леса Эндора. Всё прочее — лишь следствие.

— Не говори ерунды! Ты думаешь, что…

— А ты — что думаешь? Как ты себе это представлял? Не столь примитивно? Тогда как?

— Не знаю…

Теперь Вейдер смотрел на него — долго. Сквозь тёмные выпуклые линзы, за маской, скрывавшей лицо.

— Мне трудно, — вырвалось у Люка. — Я даже не могу посмотреть тебе в глаза.

— Благодари Кеноби. Представителя светлой стороны, о котором ты узнал, что именно он сделал меня инвалидом. И тем не менее, ты пошёл переводить меня на эту же самую светлую сторону. Логика, Люк? Где — логика?

— Но…

— Оби-Ван — лжец, но светлая сторона всё-таки рулит? — весело спросил Вейдер.

— А ты — убийца.

— А ещё я манипулятор, — с ещё большим весельем ответил главком. — Военный и политик. И дарксайдер, если под этим понимать стиль жизни.

— Пап… — Люк стал смеяться. — Ты ужасен.

— В этом и заключается коварство тёмной стороны. И её скромное обаяние.

— Так ты расскажешь?

— Что?

— Например, как ты стал союзником канцлера.

— Хм. Могу, — ответил Вейдер. — Тебе об этом хоть что-то говорили?

— Что ты предал своих друзей и соблазнился мощью тёмной стороны.

— Невероятно информативно.

— Ещё я лазил по архивам. Но там вообще какой-то бред. Там ты… понимаешь, это же архивы Альянса.

— То есть стороны внешних наблюдателей, — кивнул Вейдер.

— Там сказано, что в одну ночь Анакин Скайуокер принял сторону Палпатина, убил магистра Винду, уничтожил во главе штурмовиков Храм джедаев… Ну, версии там сводятся к тому, что Палпатин тебе много чего наобещал.

— Главное, что выполнил, — фыркнул Вейдер. — Второй человек в Империи.

— Он тебе это действительно обещал?

— Да, он мне это действительно обещал, — Вейдер одновременно вздохнул и усмехнулся. — Только не в ту ночь, а за три года до неё. В другую, как ни странно, тоже ночь. Я расскажу, тут нет тайны. Тогда я буквально несколько недель назад похоронил мать. У нас была странная связка с ней. С самого моего рождения. Как бы тебе объяснить. Ни я, ни она не были из тех людей, которые лезут друг к другу обниматься и всячески сюсюкают, выражая таким образом свою любовь. Жизнь не та. Да и характеры у нас были не те. У обоих. Мы выживали… и не только. Она видела, что мои способности выше средних. Я сейчас не о форсе говорю. Я быстро научился ходить и говорить. У меня всегда была повышенная сообразительность. И я, ещё не научившись как следует стоять на ногах, уже возился со всякими железяками, соединял их, монтировал. Интеллект повышенный, — он хмыкнул. — Не для раба.

Люк вздрогнул.

— А, — сказал Вейдер, — аллергия на слово?

— Просто…

— Просто на Татуине сейчас нет рабства? А в Империи оно вообще запрещено. Правда, зато цветёт тирания, силовое подавление восстаний и крутая алиенофобия… — он пожал плечами.

— А Чуи говорил, что вуки увозили в рабство.

— Хм. Их увозили на принудительные работы после энного по счёту восстания. Знаешь ли, это тоже отнюдь не сахар. Логика государственного строения сильно отличается от царства всеобщего благоденствия и любви. Существует закон. И этот закон подчиняет всех. Для удобства тех, кто наверху.

Так я о матери, — не дал он отреагировать Люку. — Она была сильным человеком. Суровым. Твёрдым. Трезво оценивала жизнь. Наше положение. Мои способности. Меня. Я никогда не слышал от неё ничего похожего на: покорись, смирись, такова наша участь. Я всегда знал, что рождён для другой жизни. И что я её добьюсь. Это и от матери тоже. Если говорить нынешним языком и умными словами, она уважала во мне личность. Всегда. Не было никакого, столь обычного для большинства пренебрежения: да какая там личность? От горшка два вершка. Не было той взрослой, бесящей меня до сих пор снисходительности: пусть себе вякает, я-то лучше знаю. Знаю, сколько стоит хлеб с маслом, и что такое жизнь, и как нужно, и как правильно… Возможно, во многом это было из-за того, что матери было элементарно некогда нудить. Только: накормить, обшить, самой работать. Но я знаю, что для большинства это не было бы препятствием.