Кристиан Бэд - Дурак космического масштаба
Да, он устал. Паутина вибрировала, предупреждая, что варианты близлежащих событий слишком зависят в эти дни от глупости или ума отдельных двуногих. Она требовала от него ухода во внутреннее, но внешнее вцеплялось как гаки, (хищник с влажных планет, состоящий почти на половину из зубастой костлявой головы). И он погряз в суете.
Вчера день испортил Пфайфер, которого эрцог именовал про себя "наша истеричка", сегодня надлежало решить что-то с алайцами. Время их контракта истекало, а Локьё ощущал, что "Хайор" ему ещё понадобится.
Он размял плечи и поднялся из кресла, в котором задремал.
Ему ничего не снилось. Это был "сон вызова", особого транса, когда душа пребывает в иных мирах. Эрцог знал, что в таком сне беспомощен, но амплитуда колебаний паутины увеличивалась, и выбора его бестелесная суть в такое время, как правило, телу не давала. Он становился вялым и засыпал везде, где предоставлялась такая возможность.
Мальчиком его когда-то посчитали слабым и болезненным из-за этой способности отдаваться временами небытию. Но годы закалили его дух, научив взирать на мир достаточно строго и в полутрансе вызова, а телом он слаб никогда и не был. Это медицина была слаба тогда. А может, отец, мало одаренный в плане психических дисциплин, не позаботился заранее о балансировке нервной системы сына.
Эрцог помнил, что когда раздраженный вечными болезнями сына, отец показал его личному медику, болезни на том и кончились. Домато понял, что именно происходило с мальчиком, и стал сам контролировать его нервные нагрузки, закалять и разговаривать, когда это было необходимо. Он оказался достаточно строгим наставником. Лет в десять мальчишеские истерики прекращал под ледяным душем, в 15 — взялся за розги. Но, к удивлению Ания, такое воспитание как раз не обессиливало его, напротив, Домато легко возвращал ему бодрость духа и определённое равновесие. Не злоупотребляя своей волей.
Случаев, когда он вот так настаивал на своём, было — по пальцам пересчитать. Первый раз он приучил таким образом будущего эрцога не переходить определённых рамок, где возбуждение переходило в истерику. Второй… Или, правильнее, третий?
В первый раз — его, мальчишку, отец оставил на корабле старшим на время своего отъезда. Будущий эрцог (он тогда и представить не мог, что унаследует титул, но и родового гонора хватало — с избытком), дня три или четыре чувствовал себя полным хозяином положения: командовал всеми, кого видел, до визга орал на стюарда, не разрешавшего ему без подтверждения отца, спиртное… Стюард, скорее всего и пожаловался Домато, который вошёл во время очередного приступа мальчишеской ярости и увёл Ания в корабельную оранжерею.
Там было прохладно и тихо, и разгоряченный мальчик сразу озяб. Да и непонятные действия доктора испугали его, в чём он, впрочем, не собирался себе признаваться.
Домато аккуратно срезал несколько веток.
— Смотри, — сказал он. — Это берёза. Прикосновение её ветвей к телу — лечит. Лёгкое прикосновение снимает стресс, сильное — проясняет мысли и возвращает радость. Но берёзовые ветки нам с тобой не подойдут, они старые и хрупкие. Зато здесь растет подходящая ива. Из неё розги получаются не хуже.
Розги? Аний не знал этого слова, но насторожился. Отсутствием чувствительности он не страдал и приготовления Домато ему не нравились.
Тот срезал несколько длинных и гладких ивовых веток, очистил от листьев.
Потом взял мальчика за руку:
— Пойдём, мне жаль, что у тебя именно такой характер, но тебе это необходимо.
— Какой это "такой"? — засомневался Аний.
— Тебе всё достаётся слишком легко. Это может тебя испортить.
Мальчику хотелось убежать, но он шёл, ведь он же был таким взрослым.
В смотровом кабинете доктор вымыл прутья и поставил их в вазу с водой, оставив только один прут.
— Снимай одежду, — сказал он, и голос был совершенно обычный: негромкий и спокойный.
— Ты что, собираешься меня бить? — взвился Аний. — Меня?
— Я полагаю, тебе необходимо именно это.
— Но я не хочу! Я вообще не желаю больше тебя терпеть! Кто ты такой! Как ты смеешь! — выкрикнул испуганный Аний и понял, что лучше было рта не открывать вообще.
Взгляд Домато потяжелел. Дрожащий мальчик попятился и сам не понял, как выскочил в коридор.
Это было неправильно. Несправедливо. С ним нельзя поступать так!
Он несся по коридору и все, попадавшиеся ему на пути, казалось, оглядывались и смеялись в спину.
Аний влетел в свою каюту, а не в капитанскую, где он с удовольствием торчал последнее время, и заперся изнутри. Ему казалось, что Домато придёт и попытается вытащить его отсюда. Но никто не пришёл.
К вечеру он усвоил, что бывают пытки неизведанностью и одиночеством. Он пытался читать. Пытался пожаловаться отцу, но не сумел побороть стыда. Пытался переписываться с друзьями, но тоже не находил слов, чтобы пожаловаться или спросить совета. Да у него и не было друзей, которым он мог бы доверить такое сильное переживание. Раньше он мог бы довериться Домато, но теперь…
Наконец, он просто очень захотел есть. Вызвать стюарда казалось ему верхом глупости — стюард и был, по его мнению, главным заговорщиком. Он и был виноват!
Пришлось пробираться в столовую самому, через силу отвечая на приветствия членов экипажа и свитских. Голод тем временем пропал, оставив боль и тяжесть в желудке.
Он вернулся, снова запер магнитный замок. Уснуть, однако, не смог. Только часа за два до утреннего сигнала задремал ненадолго, и тут же был выброшен из сна. Не корабельной сиреной. До неё ещё оставалось достаточно времени, чтобы одеться, умыться, почистить зубы. И ещё постоять в полутьме коридора, дожидаясь, когда же зашипят раздвижные двери и разгорится свет. Потом он быстро пошёл по коридору, но, чем быстрее шёл, тем явственнее растягивалось время.
Доктор был у себя. Он, не спрашивая, открыл дверь в смотровую, и Аний был благодарен ему уже за это.
Мальчик ещё пытался думать, кто именно был виноват больше во всей этой истории, он или стюард, потом розга свистнула и мысли о мести тут же пропали. За пять или десять минут он пережил заново вчерашние страх и ярость, потом — стыд, сожаление. Но порка прекратилась только тогда, когда он обессилел и чувства ушли все.
Домато спокойно поставил прут в вазу. Он ничего не сказал, но Аний понял, что это не конец.
Он действительно сорвался второй раз, наверное, дня через три. И в этот раз было гораздо больнее, потому что прошлые синяки ещё не прошли, да и он знал уже, что будет долго и больно. Но на этот раз его отпустило. Он понял, что может справляться с собой, и что источник его ярости прежде всего в нём самом. И Домато убрал вазу из смотровой.