Дэвид Вебер - Война и честь (Война Хонор)

— Ваш корабль подозревается в нарушении условий Конвенции Червелла, — ответила Хаммонд и с глубочайшим внутренним удовлетворением отметила, что лейтенант внезапно побледнел как мел. — Так что я рекомендую вам не тратить времени, — продолжила Хаммонд, пока её бойцы быстро и деловито занимали шлюпочный отсек, — и проводить меня к вашему капитану. Незамедлительно.

— Данные подтверждены, шкип! — доложила капитану Акенхайлу Дениза Хаммонд.

Она разговаривала по коммуникатору шлема, так что изображения командир “Ла Фруа” не получал, но этого и не требовалось. Он уже видел все, что зафиксировали наружные камеры шлемов морпехов при вскрытии люков “пассажирских” кают “Пилигрима”. Даже в Силезии и даже на борту кораблей с весьма ограниченным жилым пространством не принято впихивать по дюжине пассажиров в одну каюту.

Разумеется, экипаж “Пилигрима” ухитрился использовать пространство личных кают с максимальной экономией. Ведь их пассажирам не потребовалось много места для размещения личных вещей, которых у них попросту не было... Даже какой бы то ни было одежды.

От униженного, безнадежного ужаса на лицах этих раздетых, лишенных надежды людей делалось дурно. Но когда они понимали, что перед ними не наглые парни из наемной охраны их будущих владельцев, а королевские морпехи, выражение лиц становилось совсем другим, и наблюдать его было почти так же приятно, как застывшую физиономию капитана Канжевич, которая наконец осознала, что произошло. И вспомнила, что, согласно условиям межзвездных договоров, Звездное Королевство Мантикора приравнивает нарушение Конвенции Червелла о запрете работорговли к пиратству.

И карает смертью.

— Хорошая работа, Дениза! — от всего сердца похвалил её Акенхайл. — Просто отличная! Приглядите за этой компанией еще минут двадцать, я высылаю к вам призовую команду.

— Так точно, сэр. Ждем.

— Знаешь, что я больше всего ненавижу в наших политиканах и больших шишках? — спросил доктор Викс.

Джорден Кар откинулся на спинку кресла и вопросительно уставился на бесцеремонно ворвавшегося в его кабинет астрофизика. Было еще очень рано — в рабочее время Викс ни за что не проскочил бы мимо секретаря, — на столе перед Каром стояла чашка с кофе, над которым еще поднимался пар, рядом лежал недоеденный круассан.

— Нет, — спокойно ответил Джорден, утирая рот салфеткой. — Я не знаю, что ты больше всего ненавидишь в наших политиканах и больших шишках, Ти-Джей. Но что-то мне подсказывает, что тебе не терпится просветить меня на этот счет.

— А? — Викс замер на пороге, сообразив по интонациям руководителя, что с точки зрения хороших манер опять дал маху, — Ой. Извини, босс. Я совсем забыл, что ты в это время завтракаешь.

— Хочу заметить, что по утрам завтракаю не один я, Ти-Джей, — съязвил Кар. — Многие завтракают даже раньше меня — после того, как проснулись, но до того, как взялись за работу.

Он присмотрелся к собеседнику повнимательнее, оценил его взъерошенный вид и вздохнул.

— Ти-Джей, а ты вообще уходил на ночь домой?

— Ну, как бы это... нет, — признался Викс.

Кар набрал побольше воздуху, но молодой ученый, не желавший выслушивать очередное наставление о желательности хотя бы приблизительно нормального распорядка дня, поспешил заговорить.

— Если честно, я собирался. Но тут одно, другое, в общем... — Он досадливо дернул плечом. — В общем, — с воодушевлением продолжил он, — я просматривал последние данные — ну те, которые поступили на прошлой неделе с “Аргонавта”, помнишь?

Кар признал тщетность попыток затронуть любую постороннюю тему, пока Викс не выговорится, и сдался.

— Да, — сказал он. — Помню.

— Так вот, — Викс принялся возбужденно расхаживать по кабинету, — я совсем уж было собрался уходить, но передумал, вернулся, прокрутил их заново, и черт меня побери, если мы не нашли верный вектор входа.

Кар рывком выпрямился в кресле.

— Конечно, — замахал рукой Викс, — потребуется еще куча уточнений, и я для верности должен ещё сделать как минимум пару дополнительных проходов, но, по моим прикидкам, все должно подтвердиться. Если все так, как я думаю, можно сказать, что мы попали прямо в яблочко.

— Ох, Ти-Джей, — со вздохом сказал Кар, — как бы мне хотелось, чтобы ты бросил наконец эту привычку.

— Какую привычку? — спросил Викс, явно сконфуженный тоном руководителя.

— Совершать открытия с опережением графика. После того как мы с директором потратили уйму времени, вбивая всем в головы, что нам требуется ещё уйма времени и прорва работы, заявляешься ты и сообщаешь, что нашел этот чертов вектор на добрых четыре месяца раньше срока! И что, спрашивается, скажет нам начальство, когда мы в следующий раз будем уверять, что нам нужно дополнительное время для завершения исследований?

— Именно с этого, если помнишь, — сказал Викс с оттенком обиды, — я и начал разговор. С того, что я больше всего ненавижу в политиканах и больших шишках. Кроме того, у меня на весь день портится настроение, когда этот день я начинаю, буквально наткнувшись на открытие, которое должно приносить мне только радость, а следом понимаю, как это мерзко, когда я делаю именно то, чего от меня хотят те идиоты, на которых я работаю. А еще ведь эти задницы припишут все заслуги себе.

— Ты хоть понимаешь, что в устах двух сравнительно неглупых взрослых людей всё это звучит как бред параноика и жалобные причитания ничтожеств? — спросил Кар с кривой усмешкой.

Викс пожал плечами.

— Я не чувствую себя параноиком, и, полагаю, ни одного из нас нельзя назвать ничтожеством. А вот что меня бесит, так это обязанность работать на премьер-министра, который уж точно ничтожество. Кроме того, едва мы объявим результаты, как здесь мигом нарисуется эта задница Оглсби, соберёт журналистов со всей Галактики и устроит пресс-конференцию. На которой вы с адмиралом Рено ещё должны будете постараться, чтобы вам разрешили вставить словечко.

— А вот уж дудки, Ти-Джей! Не в этот раз, — с ангельской улыбкой произнес Кар. — Открытие твое, так что на этот раз ты будешь стараться, чтобы тебе разрешили вставить словечко.

— Это было восхитительно, ваша милость! — сказала Мерседес Брайэм, со вздохом отодвигаясь от стола с приятным чувством насыщения.

На тарелке остались лишь следы яиц под бенедиктинским голландским соусом и несколько крошек бекона. На блюдечке, словно киль перевернутой лодки, возвышались корки от мускусной дыни, под ними пряталось несколько пурпурных виноградин, чудом избежавших общей участи.