Кристиан Бэд - Дурак космического масштаба

— Лес?

— Мальчишку подобрал в своё время на Аннхелле. Сейчас ему лет девятнадцать, примерно, наполовину грантс. Хотел оставить у Н" ьиго и не получилось.

— Я заберу мальчика. Лети, если хочешь, так. Но будь осторожнее.

Я кивнул.

Очнулся я окончательно оттого, что не смог потянуться. Дернулся раз, другой и понял — что-то держит. Судя по тяжести и холоду — железо.

Открыл глаза — оно, родимое.

Распят на стене я был тщательно и с любовью. Запястья аккуратно обмотаны специальной прорезиненной лентой, чтобы наручники не сорвали кожу. Я смотрел на эту ленту, и понимал, что основательно влип. Такая тщательность выдавала и замысел и умение.

Впрочем, гадать, кто это так постарался, не приходилось. За моим "пробуждением" следили двое: один темноволосый, с узкими глазами и длинным торсом, одетый вычурно и не по-нашему, и второй — короткорукий и кругленький, в мешковатой кофте с застежками спереди и слишком узких брюках.

Я не помнил, кто это, не помнил, где я… Воспоминания обрывались на том моменте, когда я отстрелился от "Зигзага" и…

— Приветствую, капитан, — весело сказал узкоглазый на стандарте, и его раздвоенный кончик языка с пирсингом-бриллиантом, коснулся нижней губы.

Алаец!

Тэмо а тори и все его три матери! Откуда здесь алаец?

— Не имею чести знать, — сказал я, радуясь, что язык повинуется, несмотря на сухость во рту. Фраза была двусмысленной и, если вдуматься, оскорбительной тоже — слова "честь" и "алаец" совместить без наличия иронического подтекста было невозможно.

Я испугался, но как-то умеренно. Видимо, подсознание полагало, что случались ситуации и похуже. А может, оно ещё что-нибудь там себе полагало, не ставя пока меня в известность?

— А может, и не надо меня знать, капитан? — рассмеялся алаец, и его "змеиный" язык снова быстро коснулся нижней губы. — Кто меньше знает, живёт хоть на час, да дольше.

Толстенький захихикал. Лицо у него было неприятное, и глядел он на меня с брезгливой опаской.

Алаец же улыбался искренне, а смотрел с обожанием. Он любил меня, как любят гиены отданное им на растерзание тело. И, судя по блеску в глазах, предвкушал уже, что может сделать со мной, потому был по-своему рад мне.

— Хотя… тебе уже нечего терять, капитан! Ты теперь — только "мясо". Моё "мясо". Я счастлив приветствовать тебя на флагмане "Хайор", по-вашему, "Коготь". А я — Бризо. Ты про меня не слышал, вы, имперские, только себя и слушаете.

"Хайор" — название алайское. Но — здесь? Откуда?

Алайцы, если я правильно помнил, жили где-то на окраине южного сектора Империи. В дэпах писали, что это отвратительные гибриды людей и жесткого излучения своей звезды. Хэд, слово, каким мы ругаемся, именно алайский бог. И это у них "вначале мира были боль и тьма". Алайцы жестоки не так, как мы, а для собственного удовольствия. Всё. Больше я ничего и не знал, пожалуй.

Бризо, пристально вглядывавшийся мне в лицо, расхохотался:

— Проклятые мутанты, да, капитан? Ой, мы проклятые. Аж самому страшно.

Он шагнул ко мне, беззастенчиво разглядывая меня и оценивая моё тело в каких-то своих единицах.

Я был практически раздет. Руки и ноги прикованы к усиленной стальным листом стене. Кроме наручников меня держали предохранительные ремни поперек груди и на поясе.

— Хорош! — Бризо с удовольствием хлопнул меня по бицепсу. Рука у него была сухая и шершавая, покрытая микроскопическими чешуйками. — Ты даже не представляешь пока, капитан, что я могу с тобой сделать, — по его телу пробежала судорога удовольствия, видно он что-то вообразил себе. — Сначала мы тебя чуть-чуть разогреем, чтобы узнать, что ты любишь? Да, радость моя?

Он подошел к длинному столу, я не мог видеть, что там, но вернулся он с бичом. Или чем-то вроде, я так и не научился разбираться в этих старинных средствах для избиения себе подобных.

Потом Бризо отстегнул ремни, поддерживающие меня, чтобы не мешали.

— Ты в туалет не хочешь? — спросил он неожиданно. — Я бы не хотел портить первое впечатление. — Нет? Пшаки, проверь его.

Толстяк подошел ко мне с приспособлением, похожим на прививочный "пистолет", и стал водить по телу, ставя кое-где крестики маркером. Искал болевые точки, наверное.

— Шевелись, чего возишься?! — и Бризо поддел толстяка рукояткой кнута, вызвав звонкое верещание.

— Нам велели достать твой мозг, капитан, и отослать его хорошим умным людям. А тело им не нужно. Радуйся мне. Пока ты меня забавляешь — ты целый.

Бич свистнул и лёг плоско, вызывая больше жжение, чем боль. Бризо не хотел портить мне кожу. Он просто вот так размышлял, как извлечь максимум удовольствия.

Я молчал и не дёргался. Чем больше я реагирую, тем больше удовольствия получит это змеиное отродье. И я его не боялся. Боль я перетерплю, а будущее меня почему-то не напрягало.

— Умница, капитан, мы с тобой поладим. А вот так? Так больнее, да? — по лицу Бризо было видно, что ему просто здорово — зрачки расширились, глаза блестели. Он был как под дозой.

Нужно вспомнить, как я сюда попал. Я отстрелился от "Зигзага"… Но Бризо мешал мне думать.

Он бил увлечённо, но от того менее технично, чем ему хотелось бы: рука у него дрогнула, кожа лопнула над ключицей…

Алаец выругался и украсил меня ещё дюжиной симметричных ранок, играя бичом и так и этак. Лицо его кривилось. Он потерял настрой, в раздражении отшвырнул орудие пытки и обернулся к толстому.

Толстый шустро порысил в невидимый мне угол.

Пискнул коммуникатор. Но Бризо не обратил на него внимания, а Пшаки подойти боялся. Коммуникатор выдал ещё две или три трели и заткнулся.

— Иди сюда, Пшаки!

Толстяк бочком приблизился, готовый отскочить. Он лучше меня знал своего хозяина, а даже я видел, что Бризо раздражён.

— Обработай ему раны. И как следует, криворукий. Если не успеет подсохнуть к ночи, я сделаю из тебя кюрфу и буду жрать. Толстый мешок с дерьмом! Ты-то даже для пытки не годишься.

Бризо изловчился и пнул таки толстяка. Потом шагнул ко мне, шумно вдохнул, расширив ноздри, и наклонился к груди. Я почувствовал движение по коже чего-то влажного и понял, что он слизывает кровь.

— Хорошо, — сказал алаец, поднимая, наконец, голову. — А ты когда-нибудь занимался сексом с мужчинами? — Он провёл рукой по моему бедру. — Нет? Повезло же мне, сегодня, однако. Работай, Пшаки.

Алаец доброжелательно улыбнулся мне, ещё раз похлопал, как фермер, хлопает и чешет свинью, радуясь, как быстро она набирает вес, повернулся к двери и…

Дверь открылась, пропуская эрцога Локьё, с целой толпой народа за спиной.