Йэнна Кристиана - Эмигрант с Анзоры

– Ты знаешь, он меня пугал... – Чен помолчал, – он нашел мое слабое место.

Я затаил дыхание. Люди почти никогда не говорили о содержании своей беседы с сагоном. Может, было стыдно, может, чересчур личное. Мне, например, было стыдно. Удивительно, что Чен об этом заговорил. Впрочем, ему не стыдно, он-то выдержал, не сломался, не купился.

– Не только это, но... просто мне это вот сейчас вспомнилось. Он говорил, что я погибну, что мне недолго жить осталось, что Лисса и сыновья останутся одни. Понимаешь, я ведь их люблю, и мне так страшно подумать... И он уверял, что все это не имеет смысла, что надо жить ради семьи, ради любви, а я обязательно погибну, если буду еще летать. И ты знаешь... я ведь почти поверил ему. То есть, конечно, не поверил, до глубины души – нет. Но вот сейчас я чувствую какой-то страх, что-то такое осталось внутри... И я не знаю, смогу ли себя вести достойно. Ты меня прости, если что, ладно?

– Он обманывает, – сказал я, – пойми, это же вранье.

– Да, я знаю. Но он сделал меня слабым, понимаешь?

– Все мы слабые, – сказал я угрюмо. Быть бы мне вполовину таким, как Чен...

– Я боюсь, если вдруг будет ситуация... ну, опасная... я не смогу действовать так, как надо. Буду беречь себя.

– Дэцину рассказывал?

– Да.

– Ну и что он?

Чен пожал плечами. В самом деле, а что Дэцин... что он может сделать? Только надеяться, что лучшее в нас победит.

Я и до сих пор не могу понять, что же это было – пророчество сагона? Сагон и в самом деле желал Чену добра? Или же просто совпадение? Или Чен пытался доказать себе или кому-то еще, что может действовать вопреки воле сагона? Может пожертвовать, рискнуть собой?

Я уже знал тогда, что вскоре это случится. Но не знал, как именно это будет. Даже не представлял. Хотя, конечно, уже много раз бывал в церкви Святого Квиринуса.

Я стоял у большой каменной чаши, сбоку от алтаря. Рядом со мной справа стоял Герт, и он тоже был весь в белом, а слева – Ильгет. Мои крестные. Отец Маркус молился, стоя перед нами. И я повторял молитву тихонько, одними губами. Распятие висело в воздухе, выше алтаря, под сияющим хрустальным куполом. Поначалу всегда кажется, что крест тонет в ослепительном сиянии, исходящем сверху, от готических хрустальных высоких башен храма. Но потом, как только привыкнут глаза, ты видишь крест очень отчетливо – он деревянный, большой и вырезан очень точно, со всеми деталями, беспощадно точно, никакой стилизованности, никакой искусственности, ты видишь раны на руках и ребрах Христа, ты видишь искаженное мукой бледное, залитое слезами и потом лицо, повисшее бессильно искалеченное тело, и становится страшно... И ты понимаешь, что распятие это – центр храма, и нет здесь, собственно, ничего другого, кроме вот этого дикого, невозможного, невероятного Откровения, Откровения, данного Богом.

«Бог есть Любовь». Так сказал Таро. Так написано в главной божественной книге.

Господи, помилуй...

Дай вместить. Дай понять. Дай шагнуть, если придет время, вперед и принять муку и смерть – за Тебя, за других. Научи меня жить так, жить каждую минуту, чтобы быть с Тобой.

Только таким может быть мой Господь. Только Ты один.

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»*, – читал отец Маркус. А потом обратился ко мне.

– Ландзо Энгиро, хочешь ли ты принять святое крещение Господа нашего Иисуса Христа?

– Хочу, – сказал я.

– Отрекаешься ли ты навсегда от сатаны и злых дел его?

– Отрекаюсь.

Он что-то еще спрашивал, и я отвечал, как умел. И мне было страшно, потому что все, что я произносил сейчас, отрезало все пути назад. И хоть я давно выбрал свой путь, но сказать такое – очень нелегко... Но ведь все они это сказали! Герт. Ильгет. Чен. Дэцин. И все они так живут.

Пока они так живут, сагоны на Квирине бессильны.

Я наклонил голову над каменной чашей, и холодная вода обожгла затылок.

– Крещу тебя во имя Отца... и Сына... и Святого Духа.

*/Ин, 15; 13/

Мы шли с Иостом по главной улице Баллареги. Я держал на поводке Горма – после гибели хозяина пес согласился признать меня... я держал себя с ним осторожно, не чувствуя полной власти над собакой. Пока, по крайней мере... Я ведь и неопытен в этом деле. Но не взять Горма сейчас не мог – почему-то дэггеры испытывают панический страх перед собаками. Какая-то сагонская недоработка. Жаль, что Горма в тот момент не было рядом с Ченом...

Странное положение наступило в Лервене. Вся страна уже в наших руках, и Армия Освобождения сформировала свое правительство, и будет избран король – это в нашей, лервенской традиции, раньше у нас было королевство, но теперь тех кровей уже нет, теперь королем, видимо, станет бывший конструктор ракет, работавший в одной из штрафных общин на севере, лично знакомый с Цхарном... Видимо – это будут решать сами лервенцы, но все к тому идет.

Другие отряды Дозорной службы работают в Бешиоре, и они практически завершили работу. Мне бы очень хотелось увидеть физиономию Иль-Бадрага... если он жив, конечно.

И все-таки в Баллареге то и дело стреляют... И ходить приходится осторожно. Все может случиться. Работы еще очень много, особенно, конечно, у спасателей и врачей. Но и у нас... повсюду в столице засели эммендары, еще живые и по-прежнему готовые до конца сражаться за своего хозяина. Говорят, на Анзоре был не один сагон, несколько – как обычно и бывает. И кто-то из них жив... Впрочем, смерть сагона – понятие относительное. Их можно только отбросить, на время лишить «работоспособности». Например, после смерти тела они долго не могут начать нормальную деятельность. Цхарн вот действовал, но его новое тело уже подготавливалось. И вообще он очень сильный сагон...

Боюсь, все, что я думаю о сагонах, звучит профанацией. Глупо это. Мы ничего о них не знаем... Просто по опыту известно, если тело сагона убить, еще очень долго о нем никто ничего не услышит. А потом может услышать снова.

– Ты не хочешь остаться на Анзоре, Ланс? – спросил вдруг Иост. Я посмотрел на него.

– Вообще-то да... хотелось бы.

Теперь мне ничто не помешает. Я могу жить здесь, работать... жениться могу. Все равно я чувствую, что женюсь на анзорийке. Навещать могилу Арни. Тем более, что и Чен рядом погиб. Ходить вот по этим серым камням, милым и близким моему сердцу. Разговаривать с людьми, пусть не такими замечательными, как квиринцы, зато – я их очень хорошо понимаю. Я сам такой же. Жить с такими, как я.

И не воевать больше. Выйти из Дозорной службы.

Вот именно – не воевать.

Я покачал головой.

– Нет, Иост... может, на старости лет. Пока не получится. Нехорошо, если я вас брошу.

– Мне кажется, я бы не смог... я вырос в Коринте. И если никогда не возвращаться в Коринту... я бы не смог, – признался Иост.