Ольга Чигиринская - Мятежный дом
К его удивлению, Черпак, чуть ли не повисший на леерах у борта, подхватил:
Что за небо полнит твой парус,
Ты, ушедший искать иного моря?
Тяжела ли сеть твоя от рыбы,
Подгоняют ли добрые ветры,
Не обманут ли ты позвавшим
На иную, на бoльшую ловлю?
Короткое мгновение тошноты — когда в нижней точке между волнами словно сдвинулся центр тяжести — надсадные вопли стыковочных узлов на пределе возможной нагрузки, жуткое зрелище носа и кормы, готовых свернуться в трубочку, накрывая всех железом — и новый тяжеловесный, медленный взлёт…
— Челнок мой для вод таких не создан,
Как щепку, его швыряют волны,
То возносят до самого неба,
То бьют и почти разбивают.
— Это в точку! — заорал на верхней палубе Холмберг. — Если нас сейчас не опрокинет, слова мне запишешь!
Следующий разрыв между спуском и взлётом был не таким ужасающим, как в первый раз, когда казалось, что навега переломится в хребте. Волны делались положе и расстояние между ними было больше.
Гемы пели теперь все, и ветер, рожденный волнами, нёс их высокие голоса от носа к корме.
Улов мой прекрасен, прекрасен:
То раковину подарит море,
То тину морскую и пену,
То и вправду — серебро живое,
Живое серебро, тяжесть рыбью,
Прорывающую слабые сети.
— Краб! — закричал Лапидот, — Давай нам снежный краб, море! Давай много!
— А плачешь ли ты, благословенный —
По ночам хотя бы, украдкой, —
Разрывается ли надвое сердце
Об оставленном береге зеленом?
— Да, я плачу о береге зеленом
И о всех берегах на свете,
И о том, что нельзя человеку
И в море уйти, и оставаться.
И оставшийся плачет, и ушедший,
И ветер их слез не осушит.
На пятой волне было уже совсем не страшно, а только весело. Все понимали, что навега уже не рискует перевернуться. Все, кто знал слова — пели, кто слов не знал — били ботинками в палубу, отстукивая ритм.
— Одинок и бел, благословенный,
Ты как птица морская на камне.
Скажи, пожалеть тебе случалось,
Что однажды послушался зова?
— Никогда, ни единого мига,
Ни в бурю, ни в месяцы безрыбья!
Всякий берег однажды преходит,
Только море пребывает вечно.
Пресловутая седьмая волна оказалась ласковой по-сестрински. Бадрис отстегнулся и взбежал по трапу на верхнюю палубу. Дик, ослабев от страха и восторга, просто сел на ступени.
— Никому не отстегиваться, пока волна не пройдёт! — крикнул сверху Торвальд.
— Уох-хоу! — Холмберг отчего-то засмеялся. — Я поймал сигнал бедствия, господа! Знаете, что случилось?
— Шиман второпях перегрузил носовую секцию, — полным отвращения голосом сказал Торвальд. — И его перевернуло. Не понимаю, чему тут радоваться.
— Его не перевернуло, — давясь смехом, сказал Холмберг. — Ему хватило ума отстыковать носовую секцию. И кормовую заодно. Она впилилась ему в борт и вдребезги разнесла винты. Теперь именно он болтается посреди океана как говно в проруби. Без руля, без ветрил и без добычи.
— А на нас прёт волна крабов, бегущих от подводного извержения, — Торвальд вздохнул. — Блеск.
— Если бы цунами Шимана перевернуль, — сказал Лапидот, — я бы испыталь совсем нехристианский радость. Но если его не перевернуль, мы идём оказывать помощь, йо?
— Придётся, — Торвальд, видимо, так и не переменил кислое выражение лица. — Крабы идут фронтом и держатся ближе к берегу, так?
Бадрис кивнул.
— Значит, мы их всё равно не упустим.
— Ты стал таким примерным христианином под влиянием младшего матроса Огаи? — поддел Холмберг. — Лично я вовсе не хочу потеть ради этого урода. Он в своих водах, как он нам три часа назад любезно разъяснил. Вот пусть его тут свои и спасают.
— А ради его глайдеров, Кьелл? Ради пары прекрасных глайдеров ты бы попотел? И ради нашей добычи?
— Ради пары глайдеров, если они не утопли — попотел бы. Только кто ж нам их отдаст.
— Отдадут, — усмехнулся Торвальд. — Вот увидишь. Господин Лапидот, выжмите из машины всё, что можно. Курс — семнадцать на юго-восток.
* * *Как ни странно, но операция спасения на водах господина Шимана, его команды и груза почти стерлось из памяти Дика после чумовой недели с крабами. Теперь он понял, почему ловля кракена и аватар считалась игрой: эти создания были совершенно беспомощны, оказавшись на суше. Кракен, конечно, беспорядочно дергал щупальцами, и мог кого-то нечаянно удавить — но он больше втягивал их под себя, а когда получил электрический удар в нервный центр — вообще утих.
Крабы — другое дело. Попадая на сушу, они вовсе не собирались сдаваться — и у каждого было восемь крепких лап и две клешни размером с ножницы для резки стали. Они стремились расползтись из ловушки во все стороны, цапая и царапая всё, что им при этом подворачивалось. И нужно было при этом изловчиться и пырнуть краба стрекалом между глаз. На палубе стояли лужи, очень скоро промокли все — и время от времени после треска разряда слышались вопли и ругань: кто-то получал эхо разряда через палубу и мокрую одежду. При этом снасть вилась под ногами, и страшно было даже подумать, каково запутаться в ней и не распутаться к тому моменту, когда ловушку снова швырнут вниз.
Дик принимал в этом участие сравнительно нечасто и недолго — только когда звучала команда «все руки на палубу!», а он при этом был относительно свободен — то есть, в цеху не стоял ни один бот. Но и он к кануну Рождества пришел в таком состоянии, что, получив на завтрак отваренную клешню, несколько секунд вспоминал, где у неё глаза и как её половчее пырнуть… Спать ему по-прежнему хотелось больше, чем есть, и проснулся он только потому, что в туалет хотелось сильней, чем спать. Ну а раз уж он проснулся к завтраку — глупо было не пойти.
— Не задерживай, — его слегка толкнули в спину сзади, и он сообразил, что стоит не над ловушкой, откуда вот-вот попрут живые крабы, а над каном, де плавают вареные крабьи ноги. Он зачерпнул себе собасты из соседнего кана и отошел, оглядываясь в поисках места.
— Котира, котира! — позвал его Гамба. — Сюда, сюда!
Дик подсел к гемам, довольно отметив про себя, что Вальне они не зовут к своему столу. Достал ложку и принялся есть, не чувствуя вкуса.
— Завтра Рождество, — сказал Пятёрка.
Дик не знал, как прокомментировать эту очевидную истину и ограничился простым:
— Угу.