Ирина Горбунова - На грани человечности
- Как всегда, доспех между нами, - шёпотом посетовал Эрихью.
- Эх, наша жизнь военная, кто был - того уж нет, - отшутилась Суламифь стихами. - Поднимем чаши пенные, как завещал поэт.
Очень нежно убрала она с лица любимого непокорную волнистую прядь. Усадила юношу рядом с собой на грубо сколоченную лежанку, покрытую лишь тощим соломенным тюфяком.
- Кстати о ристалищах, - вспомнил Эрихью. - Точнее, о нашем ежегодном турнире в столице. Знаешь ли ты, что орден выставляет меня одним из зачинщиков?
- Рада за тебя, Хью. - отозвалась Суламифь искренне.
И неподдельным обожанием расцвело лицо Эрихью.
- Догадайся, кто выступит вторым зачинщиком от эрихьюанцев? Учитель самолично!
- Что ж, отец Одольдо - воин прославленный. Но значит ли это, что зачинщицей от аризианок непременно должна выступить наша матушка?
- Никуда от политики не деться, будь она неладна, - сразу поскучнел Эрихью. - Не с руки батюшке ссориться с главой аризианок. Впрочем, где наша не пропадала! куда приятней иметь дело с Бариолой, когда она дерётся, а не проповедует. Особенно, если сражается она не против тебя, а наоборот.
Он помолчал, глядя в окно; ласково провёл ладонью по щеке Суламифи.
- Любовь жизни моей - тоже не последняя в воинском искусстве. Учитель уж намекает вашей матушке: кто более уместен, когда требуется отстоять честь ордена? - Он усмехнулся с плохо скрытым злорадством. - Пари держу - бушевала матушка долго и страшно, прежде чем примирилась с очевидным. Да пусть её. В конце концов, вчетвером мы неплохо проведём время, вываливая в пыли цвет льюрского общества!
- Мальчишка, - мягко укорила Суламифь.
- А ты - девчонка, и что с того? - Эрихью нисколько не обиделся. - Знаешь, Бариола доселе прислушивается к батюшке. И ревновать его продолжает бешено, ко всякому движущемуся предмету, включая неподвижные. Хотя со времени их разрыва ни много ни мало - лет двадцать минуло.
- Несчастные люди. Любят друг друга, и не в силах поступиться собственной гордостью. Как печально... и несправедливо.
Тут только, невесть с чего, смутился Эрихью. Устыдился ли злословья своего в адрес матушки Бариолы? Неловко убрал руку с плеча землянки, поднялся, выразительно указал на свой доспех.
- С твоего позволения, Вайрика... Мне ведь можно остаться на ночь?
- О чём речь, Хью.
- Всё ж грех отрицать, что правление вашей матушки - драконово. - Стягивая кольчугу, Эрихью продолжал балагурить, стремясь загладить смущение. - С каждым приездом сюда нахожу всё больше тому подтверждений. Кажется, в прошлый раз твоё, с позволения сказать, ложе было застелено вполне добротной шкурой дикого турана. Неужто ревностная матушка выискала в уставе ордена параграф, запрещающий держать на ложе покрывала?
Отыскав свободное местечко на стене, он развесил кольчугу; вернулся к Суламифи, доверительно заглянул в глаза, вновь усаживаясь рядом.
- Коль скоро речь зашла о той шкуре... ты ведь примешь участие в завтрашней охоте? Блестящей тактический ход, верно? И потеха, и добыча, и лишняя оказия насолить матушке.
- Вовсе я не стремлюсь насолить матушке, - отозвалась Суламифь несколько растерянно. - И охотиться не особенно люблю.
- Я тебя приглашаю, Вайрика. С твоей-то удачливостью кому, как не тебе, стать новой королевой охоты. Вот когда матушка позеленеет от бешенства, как Эрихью свят!
- Ты третий, кто настаивает сегодня на моём участии в охоте. Наверное, это судьба.
Диковатая идея для существа её расы - но, действительно, не лишённая здравого смысла в иных условиях. Особенно, если разыграть, как советовал Костя, неудачу, избежав таким образом убийства. Впрямь, без политики никуда. Один дипломатический ход - и не обидим возлюбленного, и успокоим брата, и расположим к себе, хоть сколько-нибудь, местное общественное мнение. Как иначе выпутаться? Разве что разъяснить Хью открытым текстом: убийство-де несовместимо с кодексом чести конфедерата.
Но Закон о свободе информации не так скоро здесь изобретут, Закон же о невмешательстве - не так скоро отменят.
Эрихью осторожно коснулся её плеча.
- Знаешь, Вайрика, батюшка отнюдь не в восторге от нашей очередной попытки отвоевать гробницу Пророков. По его разуменью, разорение от этой распри давно превысило доход. И Её Святейшество, и Её Величество того же мнения. Только король да лимийки, по обычаю своему, глухи к голосу разума.
- Аризианки тоже любят битвы...
Суламифь отозвалась несколько рассеянно, поскольку одновременно, усилием мысли, заносила сообщённые Эрихью сведения на инфокристалл. Ради пущей достоверности, не мешает побеседовать на эту тему и с Одольдо.
- Всякому своё. Сам я предпочёл бы удел мыслителя и открывателя новых земель, но не воина, - мечтательно сообщил Эрихью. - Повидать мир, и постичь тайны его... как учитель. Религиозные же распри, равно как и всякие войны - глупость величайшая.
- Ты прав, Хью. Величайшая глупость. И всё же...
Суламифь осеклась, опустив голову.
И всё же - для нормального взросления цивилизации недостаточно одних лишь блестящих умов, доброй воли да бескорыстной радости открытий. Не менее необходимы всякому человечеству собственные ошибки - лучшие учителя. Величайшие глупости, если угодно, не меньшую роль играют, нежели величайшие достижения. Право именоваться Человеком и Человечеством - почётное, нелёгкое право - должно быть осознано. А значит - выстрадано.
Чтобы научиться беречь мир - нужно изведать войны. Чтобы предпочесть в своём развитии эволюционный путь - необходимо пройти кровавое горнило революций. Чтобы оценить дар чистого воздуха - никак не миновать экологических катастроф. И чтобы наглядно убедиться, что всякое новое открытие есть великая ответственность - немало доведётся извратить прогрессивных идей, и то, что замышлялось во благо людям, обратить им во зло.
Опыт - сын ошибок трудных; исторический опыт цивилизации - в наибольшей мере. "Так уж повелось с предавних пор"... от Начала Начал, ни много ни мало.
И не ей, наблюдательнице, идти наперекор объективным историческим реалиям, - если только желает она добра подопечным. Ни одну войну, за исключением разве что ядерной, Конфедерация предотвращать не вправе. Если Истории угодно, юное человечество должно стать взрослее: на войну, на террор, на фашизм. Тут тысячу раз права Виальда фер Эксли.
Эрихью ласково обнял землянку за плечи. И, благодарно улыбнувшись, она прильнула к его груди. Почему Костя, многознающий старший брат, так несправедлив к Хью? С какой чуткостью любимый способен поддержать в нужный момент её, гражданку Конфедерации, взрослую и мудрую. Почти всемогущую - и такую бессильную в своём всемогуществе.