Ирина Ковальчук - ВАНЬКА ЖУКОВ ПРОТИВ ГАРРИ ПОТТЕРА И Ко

«Да, мы были счастливы втроём, но только совсем недолго. И кто виноват? Конечно же, я, потому что если в семье что-то не так, виновата женщина. Поддержание огня в семейном очаге – её бремя, её подвиг. Но много ли таких, кто уже в молодости готов к подвигу? Нам всем нужен непрекращающийся праздник. Но праздник не может длиться долго, иначе он перестаёт быть праздником. Вот так и наш праздник очень скоро превратился в унылые будни, взаимные претензии, обиды, разочарования, ссоры, скандалы и, наконец, развод. Взрослые доказывают каждый свою правду, а расплачиваются за всё дети, беззащитные и ни в чём неповинные».

Мама листала альбом, страницу за страницей, но фотографии, которые они так любили рассматривать вместе с Ваней, теперь не вызывали у неё ничего, кроме стыда и боли за жизнь, сломанную своими же руками.

«Да, сейчас принято менять мужей или жён, как перчатки, но ничто: ни деньги, ни достаток, ни дорогие подарки, ни забота нянь и гувернанток, – ничто не может заменить ребёнку родную мать или отца. Дети всё равно страдают и закрываются в себе так же, как улитки прячутся в свои раковины подальше от любопытных глаз».

Вспомнив об улитках, Таня улыбнулась. Маленький Ваня мог часами наблюдать за этими странными «жиотными», как он называл их.

– А почему лилитка не выходит из домика? – донимал он вопросом маму, занятую, как всегда, чем-то своим.

И чего он только не предпринимал, чтобы выманить «лилитку» наружу! И просил её, и приказывал, и подгонял пожарную машину, разыгрывал из себя милиционера и требовал предъявить документы.

Но когда дело доходило до доставания «лилитки» палочкой, мама всегда вмешивалась, если успевала, и тогда маленькому проказнику приходилось выслушивать строгое внушение о милосердии и жестокости, или же просто подставлять предназначенное для воспитания мягкое место.

«Какое же это счастье – иметь детей, – подумала мама и горько вздохнула. – И как редко мы его ценим!»

Закрылась последняя страница альбома, и страшное одиночество обхватило плечи своей жертвы ледяными щупальцами. Мама вскочила, пытаясь стряхнуть с себя это невидимое чудовище, но холод его прикосновения уже успел лечь на сердце, и стало трудно дышать.

– Господи, я этого не перенесу! – прошептала она, почти не шевеля губами.

В этот же момент тишину за окном взорвал лай собачей своры, который стих также неожиданно, как и начался.

«Чужак пробежал», – подумала мама и бросилась к окну, как будто в этом было её спасение.

За окном было темно. Она даже не заметила, как прошёл вечер, и наступила ночь. Подняв глаза к небу, она жарко зашептала:

– Господи, если Ты дал мне это испытание, значит, у меня есть силы его перенести? Господи, на всё Твоя воля! Только не оставляй меня, только не оставляй! Ты поможешь мне, и я всё перенесу, всё выдержу! Если Ваня вернётся, мы начнём совершенно новую жизнь, если же он уйдёт… возьми его к Себе, в Свои Небесные Обители! Умоляю Тебя, дай мне силы молиться за сына, погибающего за мои грехи!

Больше мама ничего не смогла сказать, так как слёзы лишили её возможности говорить. Но эти слёзы говорили Богу больше, чем могли выразить все слова мира. «А дитя таких слёз погибнуть не может!»

У Чарлика появилась «дама сердца». Оказалось, что всего лишь через несколько домов от их дома живёт очаровательное создание по кличке Жуля. Однажды во время одной из долгих прогулок с бабой Люсей они встретились, и Чарлик, сражённый наповал, даже потерял дар речи, то есть лая, и только жалобно попискивал, не сводя глаз с поразившей его красоты. А «красота» была коричневым пекинесом, кокетливо просеменившим мимо Чарлика короткими ножками. Красный бантик, стянувший в очаровательный хвостик длинную чёлку, был последним ударом, пригвоздившим сердце Чарлика к красоте Жули.

Чарлик готов был последовать за Жулей хоть на край света, но бабу Люсю больше интересовало, чтобы Чарлик хорошо справил нужду, поэтому она потащила его совсем в другую сторону. Чарлик заскулил так, как будто ему наступили на лапу, чем ужасно перепугал бабу Люсю. Пока баба Люся выясняла, что случилось с Чарликом, Жуля и её хозяйка скрылись из виду. Чарлик так обиделся на бабу Люсю, что вообще отказался справлять какую бы там ни было нужду. К каким только кустикам она его ни водила! На какой только травке они ни побывали! Ничто не помогало: упрямец тащился за обидчицей с понуро опущенной головой, ни к чему не проявляя ни малейшего интереса.

Когда же ничего не понимающая, расстроенная баба Люся привела его домой и попыталась развеселить дружка самыми любимыми его кушаньями, Чарлик проигнорировал все её попытки, залез на окно и, шевеля ушами, как локаторами, вглядывался вдаль и тянул носиком воздух.

У бабы Люси от такого поведения своего любимца разболелась голова. Ей пришлось привязать ко лбу влажную салфетку, чтобы отвлечь боль, а главное, чтобы усовестить Чарлика. Она уселась в кресло и начала причитать, время от времени поглядывая на «чёрное чудище»:

– Ой, как жа Люсе плохо! Как жа плохо! А Чарлик сидит и не хочет пожалеть свою бабушку! Чарлику совсем не жалко бабушки Люси! О-о-й, о-о-й, какой Чарлик снова стал плохой!

На все завывания бабы Люси пёс даже ухом не вёл.

«Ещё чего захотела! – мог бы он ответить. – А ты меня пожалела? Сердце мне разбила... Тебе бы только нужду справлять!»

Но прошёл час-другой, и «нужда» заставила упрямца проситься гулять. Хочешь - не хочешь, а нужду справлять нужно. К тому же это давало шанс встретиться с Жулей. Чарлик тут же сменил тактику: соскочил с окна, подбежал к дивану, на котором, тихо постанывая, лежала баба Люся, и с разбегу заскочил ей на живот. От неожиданности старушка охнула, но обрадовалась перемене настроения Чарлика.

– Что, милай, ты пришёл пожалеть свою бабушку?

Чарлик потоптался по бабе Люсе, пару раз лизнул её в руку и, спрыгнув с дивана, побежал к двери. Через секунду он вернулся к дивану и, повизгивая, опять помчался к двери.

– Ах, сорванец! Ты никак на улицу просисся! Говорила же я тябе дела делать, а ты, как белены объелся!

Баба Люся, кряхтя, слезла с дивана, снимая с головы повязку.

– Ой, Чарлик, мучаяшь ты бабушку! Обижаяшь, а потом на улицу тащишь, когда ей полежать надо. Мне, чай, не двадцать пять, как твоей Мариночке!

Чарлик с пониманием смотрел на старушку и осознавал свою вину, но что он мог поделать со своим глупым сердцем, в которое нежданно-негаданно постучалась собачья любовь.

Наконец встреча Чарлика и Жули произошла. Чарлик «унюхал» свою пассию, когда их разделяло расстояние в целый двор, и настойчиво потащил бабу Люсю в нужном направлении. Недавнее приключение с Чарликом послужило бабе Люсе хорошим уроком, и она решила больше не выбирать ему ни кустиков, ни травки: пусть сам ищет, что ему нужно. Поэтому, как только Чарлик проявил настойчивость, она послушно засеменила в выбранном им направлении. Чем ближе они подходили к гуляющей с хозяйкой Жуле, тем нетерпеливее и настойчивее становился Чарлик. Баба Люся уже с трудом поспевала за ним. Когда же пёс, как вкопанный, остановился перед Жулей, загнанная старушка не без удовольствия перевела дух: