Ирина Ковальчук - ВАНЬКА ЖУКОВ ПРОТИВ ГАРРИ ПОТТЕРА И Ко

Монах, видимо, заметив это, мягко улыбнулся, и, собираясь положить епитрахиль на поникшую голову для разрешительной молитвы, добавил:

– Евангелие читай. Там есть ответы на все твои вопросы. Зовут тебя как?

– Татьяна. – Мама с трудом выдавила своё имя.

Прочитав разрешительную молитву, монах встал, опираясь на спинку стула. Мама, перекрестившись, приложилась к Евангелию и кресту, а затем сложила руки под благословение.

– Это твой Крест. И никто, кроме тебя, нести его не может.

Взяв с аналоя крест и Евангелие, монах уже хотел было уйти, но остановился и внимательно посмотрел на маму.

– Как зовут твоего сына?

– Отрок Иоанн.

– Я помолюсь, – сказал он тихо и ушёл.

Мама смотрела ему вслед, силясь осознать, что сейчас здесь произошло, но вместо понимания пришли слёзы. Это были не те слёзы безысходности, которыми она жалела себя перед исповедью. Это были какие-то совсем другие слёзы. Они шли из глубины сердца, и в них совсем не было тяжести.

Мама подходила к иконам, крестилась и благодарила Пресвятую Богородицу, Николая Угодника, великомученика Георгия Победоносца, целителя Пантелиимона. Она не видела, что храм уже закрывали на уборку, что кроме неё здесь остались только две женщины, которым нужно было идти на трапезу. Она всё плакала и благодарила угодников Божьих за помощь.

– Сестра, храм закрывается…, – сказала одна из женщин, но вторая оборвала её на полуслове:

– Не торопи её. Подождём. Пусть кающаяся грешница поплачет.

Вытирая ладонью слёзы, мама подошла к ним и тихо спросила:

– Матушки, а как зовут этого монаха, у которого я исповедовалась?

– Иеромонах Иоанн, – прозвучало в ответ.

Мама хотела поблагодарить женщин за участие, но не смогла: слёзы снова брызнули из глаз, и она поспешно покинула храм.

Когда мама вернулась домой, было уже темно. Она заезжала в больницу, но там всё было без изменений. Думая о сыне, она совсем забыла о Мурке.

«Я же не сходила в магазин!» – вспомнила она почти возле подъезда.

Пришлось возвращаться. В монастыре она купила пирожок и стакан чая, ей самой этого вполне хватило, но Мурку нужно было покормить. Не для того же она взяла её в дом, чтобы морить голодом.

«Как же всё-таки хорошо, что у меня появилась Мурка!» – думала мама, подходя к магазину.

Осознание того, что дома её ждёт маленькое, нуждающееся в ней существо, согревало душу. Благодаря Мурке теперь в холодильнике появится кое-что и для неё самой.

Когда она открыла дверь, то услышала пронзительное «мя-а-у!». Мурка сидела под дверью, сжавшись в клубок, и внезапно открывшаяся дверь испугала её.

– Мурочка, не бойся, это я. – Вернувшаяся хозяйка включила свет и, не раздеваясь, взяла кошку на руки. – Что, пальто холодное? Тогда погоди! Я сначала разденусь, а потом тебя поглажу.

При виде хозяйки Мурка повеселела. Она подняла хвост трубой и, не переставая петлять между ног, заурчала песню о кошачьем счастье. Мама взяла кошку на руки и приложила её мордочку к своей щеке.

– Вот, как же сладко мы умеем мурлыкать!

Она прижала Мурку к груди и стала гладить её по головке, отчего сладкое «мр-мр» стало ещё звонче.

– А как же мы замурлычем, когда попробуем колбаски, а?

Мама опустила кошку на пол, взяла сумку и пошла на кухню. Мурка побежала за ней. Пока хозяйка резала колбаску на маленькие кусочки и наливала в блюдце молоко, кошка, не переставая, тёрлась об её ноги.

– Мурочка, какая же ты у меня нежная! Хватит тереться! Иди, иди, поешь! Голодная, поди.

Она заметила, что кусок рыбы, оставленной для Мурки, так и остался нетронутым.

– Не хотела рыбку кушать, да, Мурочка? Сидела под дверью, скучала. Я тебе сварю её, так оно лучше будет.

Мурка ела с таким аппетитом, что чувство голода пришло и к её хозяйке. Она налила себе молока, отрезала кусок хлеба и, прочитав молитву перед трапезой, тоже стала есть, не отрывая взгляда от пушистой подружки. Мурка закончила первой и начала приводить себя в порядок.

«Завтра нужно её помыть», – подумала мама и поставила чашку с недопитым молоком на стол.

Глаза её снова погрустнели. Потяжелевшей походкой она пошла к себе в комнату, а Мурка засеменила вслед за ней. Положив кошку на отведённое ей место, мама подошла к иконам и привычными движениями зажгла лампадку. Потом протянула руку к стопке книг, лежавших на небольшом столике.

– Господи, как мне теперь жить? – прошептала она, не отводя взгляда от иконы Спаса Нерукотворного. – Как мне теперь жить?

В напряжении, с которым она смотрела в глаза Спасителю, была собрана вся её воля. Она смотрела так, как будто боялась пропустить ответ, но Спаситель молчал.

– Господи, разве могу я есть и пить, когда он там лежит в коме между жизнью и смертью?

Ответа не было.

– Господи, если есть на это воля Твоя, дай мне шанс. – Горячие слёзы потекли по щекам, но мама даже не заметила, что плачет. – Это я виновата. Это я наделала так много ошибок, за которые теперь должен расплачиваться мой сын. Господи, если только это возможно, помоги мне грешной и моему грешному сыну. Подскажи мне, что я должна делать.

Мамины губы почти беззвучно шептали какие-то слова, среди которых чаще других повторялось «помоги». Так продолжалось до тех пор, пока слёзы не перестали течь. Медленно опустившись на колени, она достала из стопки книг, лежавших перед ней, Евангелие – Слово Божие Нового Завета.

«Евангелие читай. Там есть ответы на все твои вопросы», – вспомнились слова, сказанные иеромонахом Иоанном.

Не глядя, она открыла первую попавшуюся страницу и, наклонив голову, начала читать. Это было Евангелие от Марка, глава 14, как раз на том месте, где готовящийся к аресту Сын Божий со скорбящей до смерти душой молил Бога Отца, если возможно, мимо пронести Чашу страданий.

Весь ужас той ночи в Гефсиманском саду коснулся изболевшегося материнского сердца.

«Господи, ведь Чаша сия мимо не прошла! Бог Отец принёс Тебя в жертву! Он отдал Тебя на растерзание, чтобы Твоею Святою Кровью искупить нас, злых и безумных эгоистов. Мы, ведь, можем любить только себя. Мы не способны любить никого, кроме самих себя! Вот я сейчас скорблю о своём сыне, но плачу я не о нём. Мне жаль себя, потому что у меня больше нет сына, который мне нужен. А Ты до кровавого пота молился за нас, и просил своих учеников хотя бы быть рядом, но они спали. Они спали, потому что любили себя больше, чем Тебя!

Вот Ты сказал им, что они все предадут Тебя в ту ночь. А я? Сколько раз я предавала Тебя! Вот и сейчас я хочу получить от Тебя избавление от скорби только для того, чтобы мне стало легче! Мне трудно, я устала, как и Твои ученики в Гефсиманском саду, и тоже хочу спать. Я хочу спать, Господи, но не могу! Мне больно дышать, больно думать, больно помнить, больно жить! И чтобы у меня снова появилась возможность спокойно спать, кто-то должен умереть на кресте за меня и моего сына, и этим “кто-то” можешь быть только Ты!»