Борис и Ольга Фателевичи - Волчья шкура
Белый рыцарь властно притянул к себе голову Чеботка и зашептал ему на ухо, указывая глазами на поверженного врага. Чеботок приосанился, вытащил из-за голенища нож с узким лезвием, одним махом вспорол шаровары раненого, коротко резанул и, едва глянув на кровавый ошметок, с отвращением отбросил его в сторону.
— И пусть хоть все девственницы мира раздвинут перед тобой ноги, жалкий кастрат! — рыцарь пошевелил носком сапога голову поверженного соперника и поспешил произнести последнюю фразу, которая делает пророчество окончательным и необратимым. — Да сбудется!
Темно и тихо на поляне. Черно от беды непонятной и от того жуткой. Злобный Чеботок гадает, отплевываясь, от кого Божий свет спас, от бусурманина или от жида и бормочет: паган, нехристь…
Ус с помощниками отложили ложки. Недоеденная каша застыла комом в миске. Сгрудились возле костра, смотрят, как пришлые ладят носилки своему предводителю. И что за люди! Дали бы упокоиться душе, хоть и некрещеной.
Подумал-подумал Ус и вынул из-за пазухи заветную скляночку. Такая маленькая, а большую силу имеет. В ней настой из сорока трав, собранных и тайно заговоренных бабкой Казулихой. А для пущей силы Ус подлил в него лампадного масла и подержал под иконой Спасителя, но так, чтоб братья не увидели. Жаль отдавать, да что поделать, того болезного жальчее. Поднялся, сторожко поглядывая на застывшего в думах под накидкой чужанина и его верного пса Чеботка, и сунул скляночку в руку одного из идолов.
*****
Уль не бегает в стороне, не вынюхивает дичь и не облаивает белок, он жмется к ногам хозяина. Шерсть на его загривке ходит волнами, бугрится. Если бы пряди собачьего меха не были такими длинными и тяжелыми, то она стала бы дыбом.
Тропа, протоптанная зверьем вдоль берега Елогуя, еще влажная от стаявшего снега. Поджав хвост, пес косится на глубокие следы с острыми прорезями огромных когтей. Медведица недавно прошла по плотному, чисто промытому песку возле воды, и теперь она бродит где-то рядом, за стволами и еловыми лапами чернолесья, или переходит от проталины к проталине в частоколе горельника. Она не уходит, кружит и кружит, выжидая, когда можно напасть наверняка. Но кеты не псы, страх не живет в их сердцах.
Бальдя и Тыган довольны: охота удалась. Бальдя меткой стрелой снял с верхушки лиственницы глухаря — Тыган подбил двух токующих тетеревов. И еще на них выскочил годовалый пестун. Несмышленыш, он так и не узнал, кто хозяин в тайге! Череп у дитенка мал и покат, башка большая и мясистая, а пущенная Бальдей стрела вошла точно в глаз. Вереща от боли, звереныш закрутился на месте, слепо отмахиваясь от звонкого лая собаки. Смешно было смотреть, как он, пытаясь освободиться от торчащей из морды стрелы, загоняет ее еще глубже.
Охотники молоды, сильны и смелы. Медвежонка и птицу они подвесили на ствол молодой березы. Так добычу можно легко нести на плечах до самого стойбища. В свободной руке у Бальди рогатина, у Тыгана — грозный атась. И то, что рядом бродит медведица, их не пугает, совсем не пугает. У них одна забота: приманить ее поближе к стойбищу, чтобы легче потом было перенести разделанную тушу.
Они оставят племени много еды. Но уже кто-то другой отнесет кости медведя в тайгу и будет просить прощения у духа Медведя. Это их последняя охота в родных местах. Живой Идол выбрал их, лучших охотников племени кетов, для большого перехода.
Каган хрипло вскрикнул и протяжно застонал. Его стон слился с завыванием холодного ветра, что наклонил сухие перья ковыля, погнал в степь колючий шар перекати-поля.
Охотники очнулись от воспоминаний, остановились и осторожно опустили на землю носилки. Бальдя отер лицо Кагана тряпицей, смоченной в целебном настое из склянки хорошего человека. Ох, как плотно облепила скулы серая кожа! Плохой знак… Влил несколько капель в посиневшие губы.
— Каган, Каган, недалеко Тор-городок, его уже видно. Позволь остановиться там, передохнем, лошадей накормим. Может, шамана найдем, посмотрит он тебя.
Каган приоткрыл измученные желтые глаза и просипел, выдувая пузыри кровавой пены:
— Нет, вперед, только вперед, в Ерушалим. Пусть не дойдем, но все ближе… Верю, что вернусь… Эрина поможет, или Нахаш… Только не Баз… Вперед!
Бальдя и Тыган переглянулись: не в себе Живой Идол, бредит, как человек… Им стало страшно. Скоро третья зима, как они в пути. Чем дальше от чумов, тем зима короче, а лето длиннее. А там, куда идут они, зимы и вовсе нет. Каган так говорил. Далеко ушли они от своего племени, и не вернуться им без Великого Охотника, ни за что не вернуться.
Каган научил молодых охотников скакать на лошадях и владеть саблей; слова с голоса писать научил; узнали кеты вкус вина и диковинных плодов, а он смеялся, когда видел изумленные новой жизнью лица.
Их охотно принимали в караваны, чтобы от разбойников оберегали. И Большой Шаман с ними вместе защищал купцов и товар.
Переправлялись через широкие, как небо, реки, пробирались по узким, как ремень, тропкам. Бальдя почти совсем утонул — Каган вдохнул в него жизнь. Тыган сорвался в пропасть — Каган рывком вернул его на скалу.
И все по пути солнца шли, все время на запад. И шли, шли без остановки, без передышки.
А однажды остановились в большом городе. Бухара, Каган сказал. Ох, и долго там пробыли! Думали кеты, что это конец пути, скоро домой. Но утро перетекало в вечер, и еще, и еще, а они не двигались с места, не собирались в дорогу.
Жили сначала в караван-сарае, потом у бабы белоснежной, как Каган, Эриной звалась, а кеты называли ее Шаманкой. Все ночи проводил с ней Каган.
Когда сбросила она в первый раз шитое золотыми нитями покрывало, которым по обычаю того города женщины укутывались с головы до ног, если в люди выходили, увидели юноши красавицу, как из первого снега, самого чистого, самого нежного, слепленную. Лицо белое, красоты невиданной, глаза голубые-голубые, вот если бы лед теплым был, точно такие. Рот алый. Вспомнили Бальдя и Тыган бруснику, красную ягоду, в снегу, переглянулись и разулыбались от радости. А на голове невидаль — месяц перевернутый рожками вверх. И не шапка, и не гребешок, не понять что, а нарядно.
Молодые кеты хозяйством в доме Шаманки занимались: убирали, еду готовили, на рынок ходили.
Большой Шаман в первый же день приказал им не бояться, а идти в город, к людям, слушать их речи, учиться языку. Оказалось, что в городе так же безопасно, как и в тайге или в степи, если знать его законы.
Бальдя и Тыган бродили по шумным и тихим улицам, торговались на рынке, сидели на большой площади возле каменного озера, опустив пальцы в воду, Елогуй вспоминали.