Борис и Ольга Фателевичи - Волчья шкура

— Вот и я говорю — глюки… Тормозить пора.

---------------------

Примечание автора.

Без специальных комментариев рассказ Кузи непонятен русскоговорящему читателю, даже если он владеет бытовым ивритом. Не только Кузя, но и вся русскоязычная молодежь рассказывает армейские байки приблизительно так. Дети, выросшие в Израиле и отслужившие в ЦАХАЛе, просто не знают, «как это будет по-русски».

Милуим (иврит) — ежегодные армейские сборы в Армии обороны Израиля.

Маацар (иврит) — арест, задержание. В данном случае задержание террориста, обыденная армейская операция.

Касбе (арабск.) — густонаселённая часть арабского города.

«Керамика» (армейский сленг). Пехотный бронежилет с керамической защитой от штурмовых видов оружия.

Вест — лёгкий, прочный жилет-«разгрузка». Надевается поверх «керамики», его объемные карманы используются для запасных магазинов, гранат, фляг и другой пехотной амуниции.

Нагмаш — APC (armored personnel carrier), аналог русского БМП (Боевая Машина Пехоты).

МАГ — средний армейский пехотный пулемёт калибра 7.62 (производство Бельгии). Аналог советского ПК.

Тадрих — (иврит.) — инструктаж.

Магад — (иврит, сложное слово) — командир батальона, комбат.

ДИ-найн (DI-9) — тяжёлый бронированный армейский бульдозер, применяющийся в военных инженерных войсках для зачистки вражеских заграждений, минных полей, пехотных коммуникаций.

Дуби (иврит) — медвежонок. Сокращённое название ДИ-найн на армейском сленге.

Окец (иврит) — жало. Подразделение израильской армии, специализирующееся на дрессировке животных для военных нужд.

Махлака — (иврит) — отделение. В данном случае армейское.

Коах порец (иврит) — авангардный отряд.

Андаса (иврит) — инженерия. В данном случае — военная инженерия.

— Красота Божия! Нет ничего лучше наших мест, хоть весь мир обойди.

— А что, дядя, бывал где? Мир-то велик, небось? Жизни не хватит обойти весь?

— Эх, Малый, жизни, может, и хватило бы, да Бог не позволит бродить по миру без цели, без толку… Видишь, как устроено: весна-лето-осень — работа без продыху, а на зиму не хватает заробленного: к весне так брюхо подводит, что не до странствий… да… еле дожидаешься весны-погоды, чтобы, с Божьей помощью, опять топор в руки и за дело! И правильно. Сколько хорошего в жизни работой нароблено.

Ус вздохнул и огляделся.

— Красота!..

Дикая степь с вылизанными временем волнами холмов с пожухлыми травами по гребням, с островами дубрав и трещинами балок обрывалась гигантской ступенью в месте разомкнутого кольца меловых гор.

Здесь, на просторной площадке, выбитой высоко над рекой, чтобы никакой разлив не достал, монахи наказали поставить избушку для паломников. Братия исполняет все послушания: и строит, и кельи в горе долбит, и рыбу ловит. И еду монахи готовят, и одежду себе шьют. А уж молятся! — это у них непрестанно. Но, видно, много всего накопилось, вот и наняли трех работников избушку срубить. Еще к прошлой зиме сговорились.

В самые морозы, чтобы сока в дереве меньше было, повалили работники не один десяток гладких и высоких сосен. По весне ошкурили их, а летом начали ставить сруб. И все это только за еду, и чтобы насельники в молитвах своих поминали.

Не бедная обитель, не бедная… А кто деньгами платить любит? Уж верно, не монахи. Поэтому и богатеют год от года. Да чего чужое добро считать! Еда — грех жаловаться. Если бы можно было на год вперед брюхо набить, и то осталось бы. А молитва из чистых уст — что может быть дороже? Грехов-то у слабого человека, как блох на собаке, и откуда берутся? Ох-ох!

А эти, святые да безгрешные, тоже несладко им. С рассвета до заката в заботах да молитвах уже лет триста, с тех пор, как обитель стоит. Основали ее, говорят, монахи греческие, что бежали из-под Царя-града от иконоборцев. Избрали они место чудное для пустынножительства и духовных подвигов. Не иначе, Господь указал.

— Вот и еще день прошел в труде нелегком, еду отработали. Сруб почти закончен, будет избушка. До заморозков управимся. Скоро каша поспеет, да маслицем, маслицем ее конопляным щедрой рукой полить, что может быть лучше на свежем воздухе! А там, как стемнеет чуток — в шалаш, и до утра свободен, до Божьей радости, восхода солнечного.

Ус помешал липовой ложкой кашу — хороша! Дух сытный, живой. А простор, а воля! До края земли — без конца! Благодать… В таком просторе те двое не помеха. И у них вечеря, а что, живые люди.

Малый, парнишка, осторожно глянул в сторону путников.

— Дядя, а из дальних краев чужанин, видать. Третий день отдыхает.

— Чего ж не отдохнуть в этаком благодатном месте да с таким слугой. Знаешь, кто в услужении у него? Монахи говорят, богатырь известный, Чеботком звать. Земли наши от врагов охраняет.

— У-у-у!.. Здоровенный и хмурый… Страшно, небось, с таким на узкой тропинке да в предночном лесу повстречаться… Не разминешься. Где стоял, там без добра и останешься. Хорошо, если живым отпустит. Уж лучше с чужанином…

— А что чужанин? Человек, по всему видать, крещеный, хотя одет не по-нашему. Вон, какой крест многоконечный на накидке. И не бедный. На трех лошадях вдвоем: видел, кобылы под ними, жеребец с добром. Тоже отдыхают, Божьи твари.

Лошади тихо бродили по дороге, выбитой в меловой горе: голову опускать не нужно, чтобы с краев высоких обочин щипать траву.

Ус украдкой оглянулся. Ва-ажный гость, по мелким делам далеко не едут. А как третьего дня стали на ночлег, раскинул Чеботок две палатки полотняные, не шалаши простые. Важный, да-а, вечеряет сомом печеным на рожне, подношение от братии. Видели работники, с каким почтением монахи каждый день приносят гостю ягоды, грибы, рыбу свежего улова.

И богатый, и важный, и праведный, а страшный, не дай Бог, какой! Рожа белая, как первый снег, ни кровинки, будто не в дороге время проводит, а в сыром бессветном подземелье прозябает. Волосы тоже белые, льняные, как в щелоке бабьем вываренные. А глаза! Зыркнул разок в сторону строителей, когда приехал — будто в прорубь сизую окунул. И не кивнул, и не глянул больше, будто и не люди рядом. Хорошо, что сейчас прикрыл глазищи-то свои, разморило после сомятины.

А Чеботок-то, Чеботок еще страшнее. Огромный, как дуб могучий столетний. Руки-лопаты, а когда палатки ставил, так ковылял, что показалось, вот-вот, ноги его переплетутся, свалится он и подняться без помощи сердобольной не сможет. Не тут-то было! Управился ходко и с палатками, и костер развел, и воды наносил, и поливал ловко хозяину на спину, и растер суровым полотном его докрасна. Накидку белую с червонным крестом широко раскинул единым махом для просушки на орешнике, складочки не оставил. А на лошадь верхом ни один прямой так не сядет. Видно, что богатырь, к седлу привычный, как привязанный. Чего в услужение низкое пошел? За какие посулы? Все три дня без дела ни сидит, чужанину в глаза заглядывает, как послушный пес. И ходит за ним, так за малым дитятком не всякая нянька ходит. Только наладился погрызть каленых на углях орешков, как увидел, что хозяин глаза смежил, тут же хрустеть перестал, башкой поводит, дело ищет. А скорлупы полная бородища, стряхнул бы… Видом своим Божью красоту портит!