Стив Лайонс - Имперская гвардия: Омнибус

«Ты не устроишь мне каких-либо проблем, а, мужик?» — спрашивает он, отпуская. «Я предпочитаю одиночество, и, если ты поступаешь так же, мы прекрасно поладим»

«Я не любитель болтать и сплетничать» — успокаиваю я его. «В самом деле, если это последние слова, что мы говорим друг другу, не беспокой меня больше»

«Ага» — отвечает он, потирая рукой по голове и ложась на свое место. «Тебе не стоит заходить так далеко, но мы сокамерники, а не друзья»

«Да, черт возьми» — снимаю сапоги и ставлю их аккуратно под кроватью. «Все мои друзья давно умерли»

Скидываю носки и рубашку, забираюсь под одеяло и закрываю глаза. Я устал, как пехотинец после недели марша, но сон не приходит. Мой ум перебирает последние события. После того, как полковник опять меня схватил, я был в камере на борту «Гордости Лотоса». Должно быть, несколько недель путешествия, думаю, я пересек немало систем. Я не видел полковника, пока не оказался здесь, и он оставил меня гнить в этой камере.

Император знает, что у него припасено для меня. В конце концов, последнее, что я услышал, было «Я могу застрелить тебя прямо сейчас, или я могу дать тебе еще один последний шанс». Я горячо согласился, конечно, учитывая, что он наставил тогда на меня пистолет. Но это всё, что я знаю. У меня есть еще один последний шанс. Я полагаю, это просто подмена понятий в отряде самоубийц полковника, Тринадцатом Штрафном легионе. Еще одна самоубийственная миссия или две, еще один шанс подорвать свою задницу в какой-нибудь адской дыре, борьба с какими-нибудь чужаками или еретиками, которые должны получше усвоить, что такое воевать с армиями Императора. Может быть, я буду взрывать город, кто может знать точно?

Также я знаю, что, если бы полковник хотел просто сгноить меня в камере, он оставил бы меня в тюрьме на планете, с которой впервые подобрал меня. А если бы он хотел, чтобы я умер, он лишь нажал бы на курок и разорвал мою голову на кусочки. У него что-то припасено, я в этом уверен. Но я действительно не планирую торчать тут, когда ЭТО произойдет.

Провожаемый этими размышлениями и гулким храпом Марна, я начинаю проваливаться в сон.

Стук мисок и тарелок заполняет столовую, когда заключенные садятся вместе с едой. Я сижу на скамейке за длинным деревянным столом, для двадцати из нас по каждую сторону, передо мной миска супа, кусок черного хлеба и тарелка того, что могло когда-то быть мясом, но в настоящее время напоминают кожаную подошву. Мы сидим и терпеливо ждем. Примерно полминуты до того, как священник Клетор начнет проповедь. Он делает ее короткой, как обычно, благословенный Императором дряхлый пердун, бормочет что-то о милости веры и наказании за грехи. Так же, как он делал за последние шестнадцать дней, что я здесь. Он заканчивает.

«Слава Императору» — торжественно говорим мы до того, как схватить ножи и ложки и с удовольствием накинуться на пищу. Еда на вкус дерьмо, но когда вы получаете только холодную кашу на завтрак и эту грязь через двенадцать часов, вы будете есть то, что они поставят перед вами. Она достаточно разнообразна, по правде говоря. Иногда непонятное мясо зажарено до угля, в другое время оно сырое и сочится кровью, я клянусь, эта фрагова штука, наверное, еще дышит. Никогда что-либо не делается наполовину, никогда не приготавливается хорошо. И прозрачная, водянистая рвота, которую называют супом, вероятно, тоже получилась из какого-то животного. Не останавливайте меня, когда я поглощаю все это до последней капли, вместе с куском грязи размером с кулак, заменяющим хлеб. Это лучше, чем ходить голодным, как я узнал из двух лет белковой диеты в моем последнем турне Последнего Шанса.

Марн сидит напротив меня, жадно пожирая еду. Кровь Тора, как он быстро ест. Ни грамма впустую, всё попадает в его пасть с беспощадной эффективности. Это смотрится как работа хорошо смазанной машины — обе руки работают одновременно, челюсти постоянно жуют, тратя лишь долю секунды, чтобы раздвинуть губы, с дрожью пропустить следующую ложку. Тридцать секунд, и он заканчивает, а я ем только половину супа, больше ничего. Император знает, как он остается настолько большим на таких скудных пайках, потому что он, должно быть, весит по крайней мере в полтора раза больше, как я.

Все мы едим молча, никто на самом деле не имеет что-нибудь сказать. Странно сравнивать эту тюрьму с жизнью на «Гордости Лотоса». Было под двести таких, как мы, в каждой из тех тюрем, и мы довольно сильно ненавидели друг друга. Но мы были боевой единицей, мы были в эскадронах и взводах, и из этого следовало какое-то единство. Все находились в маленьких группах, которых держались, внутри которых говорили, чтобы не сойти с ума и не перерезать себе горло или вышибить мозги в следующий раз, как мы пойдем в бой. Ну, я помню, когда мы впервые попали на Ичар 4, первую зону военных действий, где мы были развернуты, было восемьдесят-девяносто хороших солдат, повесившихся в первую неделю. Я не знаю, было ли это влияния борьбы с тиранидами, или осознание того, что они застрянут в одной длинной войне, пока не сдохнут, без передышек и прощения. По крайней мере, без прощения и возвращения.

Здесь каждый сам за себя. Здесь вы и смутная связь с сокамерником, вот и все. Это сводит меня с ума, ошибки нет. Я просыпаюсь с первыми лучами светила, когда рассветает на поверхности за пределами камеры. Я ни разу не смог всласть поспать, я просыпаюсь даже от кашля комара. Я лежу так, может быть, часа три до подъема на завтрак. Потом нас подымают, сгоняют умываться вниз, в комнату со шлангом, и мы приходим сюда, в столовую в нижней части башни. Она принимает всегда — небольшое число заключенных и в два раза больше охранников в лифте за один раз. Это действительно неэффективная система для перемещения большого числа заключенных по кругу. Может быть, я буду подавать жалобу губернатору. Впрочем, это лучшая часть часа, что двести или около того заключенных проводят в зале, а затем мы все по очереди получим свои помои. Мы сидим там, пока охранники раздают ножи и ложки, а проповедник шатается вокруг, размахивая благовониями в ржавой горелке, которая обычно висит на поясе, окрашивая его белые одежды коричнево-оранжевым. После пять минут, чтобы поесть, потом надо ждать, пока они пересчитают ножи и соберут ложки и посуду. Потом опять в группах по двадцать поднимаемся в зал для физических занятий на одном из средних уровней на два часа. После этого — в тихую компанию Марна на девять часов, пока вся мука не повторится на ужин. Потом мы запираемся и затыкаемся.

Задница Святого Диаса, я схожу с ума. Весь мой скулеж о самоубийственных миссиях сдуло в сторону, я бы лучше был с полковником и занимался чем угодно, чем застрять здесь и медленно стареть, с мозгом, лезущим через уши. Решение крепнет. Еще месяц здесь, и я буду размазывать свое серое вещество на стенах этой ячейки, стоя над разодранным трупом Марна, крича и проклиная имя Шеффера от бездны Хаоса и обратно. Я должен выбраться из этой фраговой башни.