Стив Лайонс - Имперская гвардия: Омнибус

— Не дайте ни одному из них уйти! — крикнул Штель.

Он увидел, как четверо мутантов повернули назад, решив, что вернуться будет меньшим злом. Метким выстрелом в спину Штель убил горбатого урода, покрытого щупальцами.

Трое других мутантов скрылись из вида, прежде чем Штель успел прицелиться — но через секунду прогремел мощный взрыв, и ледяные деревья, за которыми скрылись мутанты, обратились в тучу осколков. Баррески бросил вслед мутантам осколочную гранату, и, хотя Штель поморщился от грохота, почти перегрузившего его аугметические сенсоры, он не мог отрицать, что это была эффективная тактика.

Он подумал, есть ли хоть какая-то надежда на то, что никто из главных сил войск Хаоса не услышит взрыв, что ледяные деревья, возможно, заглушат звук, прежде чем он достигнет слуха противника. Может быть, по крайней мере, этот взрыв спишут на валидийцев или даже на драку между недисциплинированными мутантами.

Но никто из мутантов не должен выжить, чтобы рассказать правду.

Сосредоточив внимание на этих дезертирах, Штель упустил из вида более близкую угрозу. Услышав щелчок автопистолета, полковник обернулся и увидел, что в него целится тварь, лицо которой словно плавилось, глаза и нос как будто стекали к подбородку.

Прежде чем мутант успел выстрелить, Борщ толкнул его в бок и сбил ему прицел. В ответ мутант ударил рукояткой пистолета в челюсть Ледяного воина. Рукоятка врезалась в челюсть с громким треском, но Борщ, казалось, едва почувствовал удар. Он схватил беспомощного противника за плечи и толкнул на бритвенно острое ледяное дерево. Мутант завопил, пытаясь вырваться, из ран на его спине хлынула кровь, но Борщ, смеясь и сверкая белыми зубами, снова толкнул его. Ледяное дерево разрезало уродливую голову мутанта.

Еще трое мутантов попытались сбежать, но двое сразу были убиты огнем лазганов Гавотского и Анакоры. Палинев с ножом бросился за третьим. Баррески снова выстрелил из огнемета, и Борщ, уже собиравшийся прыгнуть на другого мутанта, протестующе вскрикнул, когда огонь опалил его бороду. Дисциплина и фактор внезапности были главными преимуществами Ледяных воинов, и многие враги были убиты, даже не успев закричать. Лучшим стрелком оказался Михалев, он целился так, что один лазерный выстрел часто пробивал два тела.

Ближайшие мутанты пытались оказать организованное сопротивление, четверо из них атаковали Блонского. Штель успел прикончить одного из пистолета, но трое других набросились на солдата. Другие валхалльцы не стреляли, опасаясь попасть в товарища, хотя Штель заметил, что Пожар был исключением.

Полковник вытащил силовой меч и включил его, клинок окутался потрескивающим энергетическим полем. Шагнув за спину одному из мутантов, Штель ударил его со всей силой аугметических мускулов, срубив ему голову.

Борщ оторвал третьего мутанта от его жертвы, а Грейл попытался проделать то же самое с четвертым, но обнаружил, что враг оказался сильнее. Все же он отвлек противника достаточно, чтобы Блонский успел всадить штык в брюхо твари.

И на этом бой закончился, все мутанты лежали мертвыми. Палинев вернулся, вытирая нож куском ткани, и доложил, что тот мутант, которого он преследовал, тоже убит. Валхалльцы оказались на расчищенном участке леса, но ледяные деревья, растаявшие от огня Баррески, сразу же начали расти снова. Пожар подпрыгнул, когда новый ледяной росток потянулся вверх с невероятной скоростью, едва не пронзив его ногу.

Прежде чем продолжить путь, Штель пересчитал трупы, чтобы убедиться, что все мутанты, которых он видел, убиты. Потом он потратил еще секунду, чтобы проверить снова. Для верности он пересчитал трупы четыре раза.

Такая привычка стала его второй натурой, и отнюдь не без причины. Он делал так потому, что не мог доверять своему разуму.

НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ он помнил слишком хорошо.

Он помнил каждую деталь своего пребывания в госпитале, все, что с ним там делали. Медики восстановили половину головы Штеля, вставили металлические пластины в череп, и вживили инородные объекты в его мозг. Они заменили расколотые кости правого плеча и руки пласталью, мышцы — гидравлическими системами.

Он помнил их уверения, что боль стоила того, что они сделали для него все, что могли. Он не верил им. Он думал, что медики скорее испытывали, проверяли, насколько далеко они могут зайти с этой аугметикой.

Штель помнил все это, но не мог вспомнить, как оказался в том забытом Императором месте. Он не помнил ничего о Карнаке, планете, на которой, согласно его послужному списку, он сражался больше двух лет. Он не помнил своих товарищей по той кампании, не помнил, с какими из многочисленных врагов Империума он там воевал, и какие приказы выполнял в тот роковой день.

Он не помнил того взрыва, который оторвал половину его лица.

Он не помнил глаза своего отца, или объятия возлюбленной, которую оставил на Валхалле, когда его призвали в Гвардию.

Иногда, спустя многие недели после своего возвращения в строй, Штель хотел, чтобы медики просто позволили ему умереть.

Он знал, что его считали спокойным, задумчивым человеком. Хладнокровным. Некоторые завидовали его аугметике, тем сверхчеловеческим способностям, которые она давала. Эти люди не знали настоящего Станислава Штеля. Они не знали о постоянном мучительном чувстве разочарования, сжигающем его сердце.

Он сейчас мог слышать хлопанье крылышек бабочки на расстоянии сорока шагов, видеть ее по тепловому излучению ее тела со ста шагов. Он мог выполнять сложные вычисления с молниеносной скоростью — или, точнее, небольшая чуждая ему часть его мозга могла выполнить эти вычисления и предоставить ему результат. У него была почти идеальная память, и множество тактических карт и маневров войск хранились в том же небольшом искусственном уголке его мозга.

Штель знал, о нем ходили слухи, что он может считать снежинки в метели, хотя он никогда не тратил время на это.

И, конечно, в его правой руке была сила трех человек — достаточно, чтобы разрубить двух еретиков в броне одним ударом силового меча.

В теории это все выглядело потрясающе, и новые способности Штеля определенно помогали ему в продвижении по службе. Но, как не преминул бы напомнить солдат Борщ, имперские технологии не всегда были надежны — особенно в таких условиях, на ледяных планетах, какой была Валхалла, и какой недавно стала Крессида. Глаз Штеля, его акустическая бионика, обонятельные сенсоры в носу, даже правое плечо — все они были подвержены неисправностям. Они могли подвести его в любой момент.

И сейчас, спустя девять лет после своего перерождения, он все еще пытался понять то, о чем медики не сказали ему. Он все еще не знал, какие из его мыслей — точно его собственные, а какие порождены влиянием аугметики на его сознание. Он подвергал сомнению и перепроверял каждое свое решение, на случай, если оно могло быть основано на неверной информации.