Пустой II. Книга 7 - Артемий Скабер

Варис вытянул меч. Держал двумя руками, как держат лопату, и пошатывался.

— Мы свои! — кричал Тавр, удерживая клинок старшего. — Свои, шалх вас дери! Свои!

— Какие шалхи свои⁈ — старший давил сверху. — Нацепили наши накидки, ублюдки! Наши!

— Это наши и есть!

Сзади наконец ожили. Звякнуло, кто-то из Стеблей вскрикнул, Илса натянула тетиву и не выстрелила, Дарг рявкнул на своих, и колонна, сбитая в кучу, начала расползаться, кто вперёд, кто к пролому в правой створке. Айлет выбросила руку, и зелёный жгут обвил ногу девятой ступени, бежавшего на Нису. Он грохнулся на плиты.

Двое старших шли на меня. Узел оставался на крыльце. Снова поднимал руку. Отбил первого древком. Второго пропустил мимо, подставил ногу и толкнул в спину, так что он пробежал три шага и врезался в воротный столб. Не убивать. Свои. Свои, которые хотят убить.

— Стой! — Мой голос сорвался. — Мы из Руин! С экзамена!

Меня не слышали. Узел на крыльце снова поднимал руку, ладонь серела, и я видел, что вторую полосу он не станет пускать на уровне груди.

— Вельт? — вдруг выкрикнул кто-то.

Перевязанная голова. Он стоял над Тавром, клинки у них сцепились у самых гард, и смотрел поверх его плеча. Туда, где у ворот, вжавшись в столб, стояла Синара в мешковатой зелёной рубахе Древа, мокрые волосы стянуты шнурком, лицо серое.

— Это же… Это Вельт. Синара Вельт.

— Да вы идиоты! — Тавр оттолкнул его клинок и шагнул назад, задыхаясь. — Посмотрите на нас! Вы на лица посмотрите, а не на тряпки! Это я, Тавр! Гарвен! Это Сарн! — Он махнул рукой в мою сторону, не глядя. — Это Рейланд! Тот, кто Синару на экзамене положил! Кто двор вам кровью залил!

Узел на крыльце опустил руку не сразу. Пальцы ещё светились, но свет гас медленно, будто его стягивали обратно в ладонь. Старший, бежавший на Нису, сел на плиты, держа себя за ногу, обвитую жгутом. Второй, тот, что влетел в столб, так и остался у него. Перевязанная голова стоял, приоткрыв рот.

Драка не кончилась. Она просто перестала быть.

Тишина стояла неправильная, рваная. Где-то в глубине корпуса хлопала ставня. Ниса всхлипывала, прижимая к себе дощечку. Сеф стоял у пролома в створке с ножом в руке и не знал, что с ним делать.

Оружие опускалось медленно. Первым узнали Тавра. Потом Сарна, вытиравшего рукавом кровь с разбитой губы. Одра, вынырнувшего из-за чужой спины как ни в чём не бывало. Вариса с мечом, который тот всё ещё держал, как лопату. До меня добрались последним.

Взгляд у перевязанной головы задержался на моём лице, сполз на волосы, на копьё, вернулся к лицу. Шрамов нет. Волосы не те. Грязь до бровей. Узнавание проступало у него медленно.

— Ты… — произнёс он. — Деревенский. Со двора. Который… Вельт…

— Я! — кивнул.

— Вы же мёртвые!

— Мёртвые?.. — Тавр дёрнулся к нему, и тот отступил на шаг. — Мёртвые, говоришь? — Тавр мазнул пальцами по ссадине на скуле, сунул ему под нос красные пальцы. — А это что? Кровь! У мёртвых она течёт? Течёт, я тебя спрашиваю⁈

Перевязанная голова молчал.

Узел спустился с крыльца. Медленно, глядя под ноги, будто ступени стали скользкими. Вблизи было видно, что ему лет двадцать пять, глаза у него запали так глубоко, словно он смотрел на мир из ямы. На левом рукаве засохшая кровь, чужая, судя по тому, как он двигал рукой.

Он остановился передо мной.

— С экзамена? — спросил он. Голос сел.

Внутри что-то натянулось и лопнуло, как Покров минуту назад. Две недели в Руинах. Клетки, кольца, Плакальщики, голоса мёртвых в темноте, Бренна, ставшая пилюлей на глазах. Дошли. Дотащили своих. А в собственной школе первым нас встретила… техника в грудь.

— А откуда ещё? — рявкнул я, потому что не сдержался. — Откуда, по-твоему, мы могли прийти?

Он моргнул.

— Из Руин никто… — начал он и осёкся. Посмотрел мне за спину, на зелёные накидки, на синие, на песочные. — А эти? Эти почему с вами?

— Эти?

Сарн оказался рядом раньше, чем я успел ответить. Схватил Узла за ворот обеими руками. Росток второй ступени за ворот Узла, которому одного движения хватило бы, чтобы переломить его пополам. Узел не двинулся.

— Эти, — Сарн тряхнул его. — Эти, потому что экзамен был не только у нас! У всех школ! Всех четырёх! И на всех напали! Знаешь, сколько наших там легло? Знаешь?

— Отпусти, — сказал Узел тихо.

— Знаешь, из скольких там пилюли сделали? Из живых, на камне, пока они кричали? Из Бренны сделали! Из нашей Бренны, понимаешь ты или нет⁈ А ты нас тут…

Голос у Сарна сломался. Он ещё раз дёрнул ворот и разжал пальцы, будто обжёгся.

— А ты нас тут убивать, — договорил он глухо. — Своих.

— Успокойся, — Узел потёр шею.

— Я успокойся⁈ — Сарн шагнул на него снова, и я поймал его за локоть.

Узел смотрел на нас странно. Вина там тоже была, только поверх неё лежало другое: так смотрят на людей, которые говорят на знакомом языке о чём-то совсем непонятном.

— Так вы же ничего не знаете… — покачал он головой.

— Чего не знаем? — Тавр почти кричал. — Чего, шалх вас всех побери? Что тут творится? Почему дружина на воротах? Почему двор в крови? Почему вы на своих кидаетесь?

Узел открыл рот.

— Выжили?

Голос раздался с крыльца, хриплый и смешливый, и все повернули головы. Карн стоял в дверях корпуса, опираясь плечом о косяк. Правая рука от плеча до кисти перемотана серым полотном, через которое проступали бурые пятна. В левой меч, опущенный остриём к ступеням. На левую ногу он почти не ступал: когда двинулся вниз, то перенёс вес на меч, как на палку, и спустился боком, по одной ступеньке. Лицо у него было то же, что на тренировочном поле: жёсткое, с прищуром. Только щёки ввалились, а под глазами залегла чернота.

Он доковылял до середины двора и остановился, разглядывая нас. Задержался на мне дольше, чем на других.

И засмеялся. Коротко, хрипло, будто закашлялся.

— Выжили, — повторил он. — Ну надо же. Выжили, шалхи.

Смех кончился так же резко, но прищур остался.