Экзорцист 1-5 - Павел Николаевич Корнев

Я отпихнул жандарма в сторону, распахнул дверь и помог Эдварду Роху уложить третьего охранника на диван. Шея долговязого мужика торчала под неестественным углом, и к чему столь аккуратное обращение с трупом, было совершенно непонятно.

Бородач подхватил дорожную сумку, закинул на плечо длинный чехол с луком и вышел в коридор:

— Куда сейчас?

— Увидишь.

Я первым спустился на второй этаж и переступил через глухо стонавшего жандарма, который после падения только-только начинал приходить в себя.

— А не стоит его того?.. — удивился Эдвард.

— Оставь, — махнул я рукой.

— Как скажешь.

Покинув гостиницу, мы спокойно погрузились в коляску, извозчик ловко развернулся на небольшом пятачке у ворот и спросил:

— К монастырю теперича?

— Нет, — мотнул я головой. — Давай к миссии ордена Изгоняющих.

Дядька с удивлением обернулся, поймал равнодушный взгляд Роха и, не став ничего спрашивать, пожал плечами:

— Там рядышком.

— Вот и езжай.

Лошади застучали копытами по мощенной булыжниками мостовой; я откинулся на спинку и начал безмятежно разглядывать проносившиеся мимо дома. И неожиданно понял, что в Ольнасе мне, пожалуй, даже нравится. Все так ухожено, аккуратненько. Повсюду непривычно острые колокольни молельных домов. Грязно, конечно, да только где не грязно? Разве что в королевском дворце…

Я глянул на неподвижно замершего рядом Эдварда и толкнул его в бок.

— Так сидмя и сидишь в своем лесу? — Официально Рох числился лесничим, и, как ни странно, уединенная жизнь его вполне устраивала. — Не одичал еще?

— Не одичал, — буркнул лучник. — Да и не один я вовсе.

— Да ну?

— Я, если хочешь знать, таксидермией увлекся, теперь у меня полный дом разных… хм… существ.

— Надеюсь, не людей? — пошутил я.

— Ты не поверишь, какие удивительные образчики попались мне в Пахарте, — с непонятным выражением лица заявил Эдвард. — Язычники в этом деле большие мастера…

Я кивнул и больше лучника ни о чем расспрашивать не стал. Быть может, мне и о его поездке в Пахарту знать не следовало. Да и неспокойно на душе, чего уж там.

И неспокойно — это еще не то слово. Вроде все рассчитал, все предусмотрел, но — страшно. Под ложечкой так и сосет. Ведь авантюра же чистой воды…

— Приехали, ваша милость, — обернулся к нам возница.

Я спрыгнул в грязный подтаявший снег, предупредил:

— Жди.

И зашагал к двухэтажному зданию миссии ордена Изгоняющих. Приземистому, мощному, строгому. С покатой крышей, узенькими оконцами-бойницами и наглухо перекрытым проходом во внутренний дворик.

Только подошел к центральному входу — и калитка рядом с воротами немедленно приоткрылась. Ступил внутрь и приветливо кивнул знакомому монаху:

— Доброе утро.

— Доброе утро, Себастьян.

— Мне в хранилище.

— Разумеется.

Монах развернулся и зашагал через двор. Я — следом. Прошел мимо окруженной кустами статуи Святого Доминика Просветителя и едва удержался от того, чтобы не сунуть руку в карман к листу, исписанному ровным почерком небесного покровителя монашеского сословия.

Но — удержался и, лишь поежившись, поспешил вслед за проводником.

Прости меня, Святой Доминик, иначе никак. Ради благого дела книгу порезал…

Спустившись в подвал миссии, вход в который охраняли не только крепкие послушники, но и незримое присутствие чего-то несоизмеримо большего, я вставил ключ в скважину одного из вмурованных в стену сейфов, два раза провернул его и покрутил барабанчики кодового замка, выстраивая нужную комбинацию. Убедился, что ничего не перепутал, и вновь крутанул ключ.

Запоры с тихим щелчком вышли из пазов, толстенная дверца мягко приоткрылась, и я переложил в сумку серебряную шкатулку с вывернутым наизнанку символом Изначального Света. Одним рывком затянул кожаный ремешок и повернулся к дожидавшемуся меня у решетки монаху.

— Я закончил.

На обратном пути поджилки так и дрожали. Пока шел через двор, колени подгибались, по спине бегали мурашки, а в груди ворочался неприятный холодный комок. Не скверны, нет. Самого настоящего страха.

Покину миссию — и ничего уже не изменить, придется идти до конца. Это и пугало.

Впрочем, что — страх? Страх — это всего лишь отражение наших слабостей. Иногда он помогает, иногда мешает, но всегда должен уступать холодному расчету.

Шансы на успех велики, а потому все остальное не имеет значения.

И, выкинув из головы неуместные колебания, я подошел к коляске и отпустил извозчика.

— Дальше мы сами.

Изрядно удивленный таким решением Эдвард Рох подхватил свои пожитки и выпрыгнул в снег.

— Уверен? — уточнил он.

Я кивнул и зашагал по улице:

— Идем.

Лучник поспешил следом, черпанул ботинками подтаявшего снега и выругался. Потряс ногой, понял, что теперь уже ничего не исправить, и с недовольным видом спросил:

— Далеко тут?

— Нет.

И в самом деле, стоило свернуть за угол, впереди сразу замаячила вздымавшаяся над заснеженными крышами домов колокольня главного молельного дома Ольнаса. На следующем перекрестке я повернул на соседнюю улицу и указал лучнику на закрытую пока таверну. Эдвард Рох внимательно огляделся по сторонам и поспешил за мной.

— Уходи черным ходом, — предупредил я, распахивая скрипучую дверь доходного дома напротив.

— Само собой, — поморщился парень.

Я провел его на второй этаж, запустил в перекупленную квартиру и подошел к окну:

— Глянь.

Эдвард приставил к стене чехол с луком, окинул цепким взглядом открывавшийся из комнаты вид и задумчиво почесал подбородок:

— Какой стол?

— Крайний.

— Уверен, что он придет?

— Если я в чем-то и уверен, так только в этом, — усмехнулся я и сунул Роху портрет Виктора Арка, принадлежавший перу слепого художника. — Твоя цель.

— Ясно.

— Не облажайся только.

Эдвард мрачно глянул на меня и постучал пальцем по мутному оконному стеклу.

— Дальний край стола не просматривается, сядь туда, — предупредил он и ушел кухню.

— Так и собирался, — кивнул я и осторожно вытащил из сумки злосчастный ларец. — Эй, ты где там?

— Иду. — Парень вернулся с наполненной мыльной водой миской, поставил ее на подоконник и спросил: — Чего еще?

— А сам как думаешь?

Эдвард обреченно вздохнул и неохотно стянул с рук перчатки. Неохотно — и немудрено: его кисти полностью покрывали замысловатые татуировки. Символы веры и цитаты из Святых Писаний свивались воедино и разноцветными змеями уползали к локтям. За прошедшие годы нанесенные слепым мастером наколки нисколько не выцвели и казались столь же яркими, как и в первые дни.

Я невольно потер предплечье, но моя татуировка давно выгорела и расчерчивала кожу лишь едва заметными белыми линиями ожогов.

Этот жест от лучника не укрылся, и он криво усмехнулся. Затем хрустнул костяшками пальцев и спросил:

— Ну?

— Не нукай, не запряг, — разозлился я и одним резким движением откинул крышку серебряной шкатулки.

Таившаяся там Тьма немедленно обожгла наши души своим черным пламенем, и Эдвард поспешил закрыть