Разделенный - Брайан Кэтлинг
После того, как они ушли, Гертруда пробежала по пустому дому, стуча босыми ногами по деревянному полу, зовя Мету и говоря ей о ее безопасности и о том, что ее никогда не обвинят и что никто никогда не подумает, что она виновна в этой ужасной ошибке. Мету не волновали ни власти, ни закон. Они были ничто по сравнению с тем, чего это стоило ее семье, и с выражением глаз ее отца, которое она никогда не видела, но которое ей снилось каждый раз, когда закрывала глаза. Правда заключалась в том, что старик так и не понял, что его ударило. Град пуль и разлетевшаяся вдребезги дверь закружили и затуманили его сознание, так что он умер, сжав кулаки и злясь на то, что так и не смог задушить негодяев, кем бы они ни были. Когда он угасал, на него снизошло крошечное успокоение: голос его любимой дочери позвал его откуда-то издалека.
По ночам Мета выходила на кухню, чтобы попить холодной воды из старого железного насоса, который подключался непосредственно к колодцу. Она уже несколько дней ничего не ела, и голод и мучительное недосыпание начали брать с нее дань. Румянец и округлость исчезли, яблочный цвет лица и широко раскрытые счастливые глаза потускнели. Она менялась в своем одиночестве и голоде. Она использовала боль в своем сжимающемся животе и ноющие конечности, чтобы еще глубже вогнать гвоздь мести. Раньше его там не было, но теперь его горькое железо имело привкус крови, и холодное сопротивление вселяло в нее надежду. Она не собиралась умирать в этом доме, не собиралась умирать от разбитого сердца и позволить своим врагам сбежать. Она собиралась измениться, разделиться и превратиться во что-то другое. Вода и лестница сдерживали отчаяние. Их равнодушная твердость и холодность высекали из ее мягкости углы, которые заостряло чувство голода. Этот процесс начался без ее ведома, помимо ее воли. Но теперь в него была вовлечена вся она. То, что когда-то было ее сияющим оптимизмом, было схвачено и заковано в грязную форму, которая лелеяла скудную пустоту ее страсти. Мрачная лестница была мстительной литейной формой, и Мета преобразилась под ее жестким давлением.
Тадеуш приходил сюда через день, но даже он не смог найти Мету. Он осмотрел выскобленный пол в том месте, где умер его отец, где его убил человек, к которому он когда-то испытывал некоторую симпатию. Гертруда оставила Тадеуша размышлять в комнате с разнесенной на куски дверью, и его скорбь всегда была омрачена чувством вины. Он знал, что это произойдет. Его отец умер в одном из обведенных красным кругов, которые он нацарапал на календаре после предсказания, данного ему на том мрачном складе. На самом деле он не понял предсказания, но все равно сделал расчеты. Но он никогда не думал, что все так обернется. Он следил за тем, чтобы не появились признаки болезни или переутомления. Он навещал отца в конюшне и, когда старик не смотрел на него, проверял все на прочность: вешалки над головой и неправильно расставленные инструменты, а также надежность и исправность колес повозок. Он даже пристально вглядывался во вращающиеся глаза лошадей, выискивая признаки безумия, скрывающегося за их спокойным безразличием. Как он мог ожидать убийства, тем более от собственной сестры? Шоком было то, что это произошло здесь, в безопасном доме госпожи Гертруды, доме, который всегда был символом доброты и стабильности для его семьи. После своего короткого бдения он возвращался в холл, где Гертруда встречала его и предлагала чай или кофе. Поначалу их разговоры были натянутыми, но с практикой они стали более свободными. Каждый раз они говорили одно и то же, почти одними и теми же словами. Он спрашивал о Мете, и она отвечала, что ничего не изменилось. Он деликатно расспрашивал о ее дочери Ровене, и она ценила его заботу, которая потрясала ее своей искренностью. И она объясняла, что новостей не было, что было актом повторения, устройством, которое держало ежедневный ужас и боль подальше от того, кем она должна была быть для других. Она говорила это механически. Слова были в состоянии сохранить ее официальность, если другие слушали. В своем святилище уединения она ежечасно переживала, пытаясь преодолеть разрыв между собой и ребенком, пока не заливала белыми слезами и янтарной кровью свою постель и одежду. Ей было легче рассказывать о своих идеях о внешнем мире. Чтобы унять свои страдания, она снова и снова прокручивала в голове подробности убийства Муттера и бегства злоумышленника. Муттер и не подозревал, что летающий пистолет, который разорвал его на части, находился в руках его дочери, ее доверенной, но невидимой служанки. Тадеуш был сбит с толку и не мог вымолвить ни слова, пока теребил робкими нервными руками шляпу, сидевшую у него на коленях. Эти ритуалы становились все более важными для них, и ни один из них не задавался вопросом, почему. Тадеуш стал единственным контактом Гертруды с внешним миром. Он сразу же взял на себя некоторые обязанности отца. Особенно это касалось лошадей, которым очень не хватало прикосновений и запаха старика. Спрятавшись за кружевной занавеской, Гертруда наблюдала, как он работает в конюшне. Вид и осознание того, что он здесь, вселяли в нее уверенность.
Гертруда была в отчаянии. Ровена все еще не была найдена. Но Измаил был жив. Она должна была рассказать Сирене, но как та отреагирует?
Конечно, Сирена приехала, как только услышала о похищении Ровены, и настаивала на том, чтобы Гертруда вернулась в ее дом и осталась там. Гертруда отказалась. Она объяснила, что ей нужно быть в своем собственном доме на случай возвращения Ровены. Но дело было не только в этом; она также тосковала по Мете, и ей нужно было снова и снова прокручивать в памяти эту мерзкую сцену, стоя на том месте, где это произошло, в ее доме. Ничто не могло отнять это у нее.
Сирена тоже была в шоке. Она была свидетельницей казни Измаила Долговязым Адамом, видела, как он умер, и позволила себе немного горя. А потом обнаружила, что это была очередная уловка, коварная подмена, и что он жив и снова смеется над ней и над всем остальным миром. Ее недоверие соответствовало только